Легко

— Мама, где Павлик?

— Да что сделается твоему Павлику? Как с ума посходили все! На улице он или, может, у Семена клубнику обдирает. Хотя я сильно сомневаюсь, что у Пантелеева клубника может быть. А что это у вас человек в тележке спит? Что случилось-то?

— Мама, после! Мне Павлик нужен. Пойдемте, Алексей.

Она выскочила за калитку и, не прислушиваясь к поскрипыванию тележки и причитанию бабушки за спиной, побежала к дому Пантелеева Семена. У пожарной машины на секунду задержалась, растерянно посмотрела в сторону оврага и шагнула в калитку.

Страшный небритый мужчина в телогрейке и тренировочных штанах аккуратно укладывал под голову спящих людей в пожарной форме какое-то тряпье и, увидев ее, приложил заскорузлый палец к обветренным губам. Павлик и Наташка сидели на краю воронки.

— Привет!

Она упала на колени, обняла его, прижала, вдыхая в себя мальчишеский щенячий запах и едва удержала слезы в глазах.

— Мам? — удивился Павлик. — Как ты сюда прошла? Там же все оцеплено, – и, словно устыдившись излившейся на него нежности, покраснел.

— Это Наташка. Соседская. Бабы Дуси. А это Семен Пантелеев. Говорит, что он пить бросил.

— Привет, — сказала Наташка.

— А это он.

— Кто он?

— Метеорит.

На дне воронки подрагивала полупрозрачная розовая капля примерно в полметра диаметром.

— Он уменьшился. Он больше чем в половину уменьшился.

— Может быть, он испаряется? — спросил выпучивший глаза Борискин.

— Не знаю, — ответил Павлик, — только иногда он начинает дрожать.

— Наверное, он живой, — заявила Наташка.

— Павлик, — забеспокоилась подошедшая бабушка, — надеюсь, что ты не трогал эту гадость?

— Бабушка, – серьезно сказал Павлик. — Это не гадость. Вот Семен говорит, что это любовь.

— Это какая еще любовь? — спросила растерянно бабушка.

Семен, только что укладывавший спящих пожарников, молча курил на краю воронки.

— Чего ты молчишь, Семен? — спросила бабушка. — Какая еще любовь? Порнография, что ли? Или ты совсем уже перепился?

— Да уж, — Семен закашлялся, — похоже, что перепился.

Только сейчас я трезвый. И свое уже отпил. Болен я.

— Знаем мы твои болезни, — махнула рукой бабушка.

— Рак у меня, баба Нин. Я это теперь точно знаю. Я чувствую. Тут уж пей, не пей.… А любовь… Ты что, думаешь, я там только чертей видел? А я сейчас близко от «там». Ты на цвет смотри. Если зеленая, то тоска. Если голубая, то мечта. Народ он тоже зря говорить не будет. Только голубая — это, скорее, надежда.… Если черная, то боль… или смерть. Как у меня внутри.