Легко

— Черное и белое? Чет — нечет? Черное поле с белыми пятнами? Или огромная плоскость и ряды костяшек домино? Да? Наверное, именно так.

Он сел на доски, опустил ноги, закурил, выдохнул дым, повторил:

— Да. Наверное, именно так. И вот сорок с лишним лет назад кто-то тронул одну из них, и я родился. И с тех пор они падают каждую секунду, и будут падать, пока не кончатся. Действительно, никаких случайностей, кроме одной, самой первой.

— Нет. Еще проще. Проще. Просто игра. А «домино» — красивое слово. До. Ми.

— Значит, игра? А ты говоришь, просто жизнь. И ты тоже появилась на свет в результате игры?

— Я как все.

— Ты хотела чего-то особенного?

— Да нет. Главное результат.

— И как тебе результат?

— Ты неисправимый хвастун.

Он улыбнулся.

— Я бессердечный реалист.

— И бессовестный льстец. Что сделать этому фанту?

Она стояла на середине моста и смотрела ему в глаза, сжимая что-то в маленьком кулаке, напряженная, как тростинка в ожидании порыва ветра.

— Долгая и счастливая жизнь.

— Ты не можешь повторяться, это уже было.

— Разве не может быть еще одной долгой и счастливой жизни?

— Может. Но ты не можешь повторяться.

Он пожал плечами:

— Тогда смерть.

Ничто не изменилось в ее лице. Может быть, лишь слегка дрогнули ресницы. А может быть, показалось. Она размахнулась и бросила это, зажатое в кулаке, в воду.

— Чей это был фант?

— Не скажу.

— Обиделась? Тебе не понравился мой выбор?

— Ты скучен.

— Не обижай меня.

— Ты забываешь правила. Зачем тебе имя? Хочешь, чтобы совесть лишила тебя покоя?

— Кто на этом свете избежал больной совести?

— Я, — она закружилась на узком мосту, запрокинув голову и легко касаясь поручней распростертыми руками.

— Какая это будет смерть?

— Обычная смерть.

— Интересно. Когда бог создавал этот мир, он не чувствовал себя слепым слоном в посудной лавке?

— Может быть, он тоже играл? А ты? Ты уже убивал когда-нибудь?

— Думаю, да.

2

В этой жизни он один раз убивал слепых котят. Он топил их в ведре, прижимая веником ко дну, чтобы они не всплыли. Котята невероятно долго шевелили слепыми головками, открывали маленькие пасти, а он смотрел на них и чувствовал, как что-то уходит из него. Какая-то чистота, спасительная плавучесть убывала с каждой секундой агонии этих маленьких существ, стремительно истончалась его защитная оболочка.