Заговоренный перстень

Платон заявил, что ведьма не может покинуть свой дом, покуда не совершит трех подвигов, прославляющих ее имя, то есть нужно три раза спасти жителей деревни от нечисти, тогда и уходить можно, а иначе силу свою ведьмовскую потеряет, а без нее мне опять же верная смерть.

Пока эти двое спорили не на жизнь а на смерть, я рассматривала свои отросшие ногти, удивляясь, что маникюр при этом абсолютно не пострадал. То есть ноготь отрос, но по-прежнему полностью покрыт лаком, вот чудеса-то, вот где магия настоящая, а не ваше вот это вот все.

- Все! Брэйк! - рявкнула я, - а ну брысь по разным углам и дышать носом! Нельзя мне силу терять, никак нельзя! Давай, Платон, рассказывай, как мне эти ваши подвиги совершать! Быстренько всех убьем, кого надо, кого надо спасем, изгоним и заколдуем, а потом в путь с чувством, толком и расстановкой и магическими силами...

Кир и домовой открыли было рты, но тут в дверь робко постучали.

- А вот и они, подвиги, сами пришли, - хищно ухмыльнулась я и пошла открывать дверь.

В проеме распахнутой двери моему взору предстали трое. С одного взгляда было понятно, что это семья. Всех троих украшали непослушные рыжие волосы, выбивавшиеся упрямыми прядями в разные стороны. Мужчина, к тому же был еще и конопат. Все семейство выглядело сильно смущенным, а у девушки от стыда щеки полыхали, словно помидоры в конце августа.

С трудом сдерживая смех, я широко улыбнулась и пригласила их войти. Неловко кивая и спотыкаясь, стараясь показаться как можно более вежливыми и почтительными люди вошли в избу.

Ну, уважаемые, - я все еще широко улыбалась, - рассказывайте с чем пожаловали. Или может вас сначала накормить, напоить и в баньке помыть?

- Не надо в баньке, чересчур поспешно ответил мужчина. Он обладал удивительно приятным баритоном и я приготовилась получать удовольствие от рассказа, однако отца семейства довольно невежливо перебили.

- Вот, смотрите, - подтолкнув ко мне девушку и задрав ей рукав, женщина показала мне странные синяки, покрывающие тонкие запястья совсем юной девчушки, отчего та, стала еще более красной, хотя это казалось почти невозможным.

- И на ногах также, - продолжала взволнованная мать. Третью ночь кто-то приходит и терзает ее, она вроде и спит, но все чует, а сказать не может ничего. Это я сама вызнала, она не рассказывала, молчала, пока полицией не пригрозила.