Каприз погоды

Оза умела в каждом отыскать что-то хорошее – похвалить графомана за единственную стоящую строку, оценить цвет волос продавщицы в столовой и нелепую клумбу соседки, разглядеть ангельскую прелесть в вопящем краснолицем младенце. Она не льстила, не искажала – находила тот самый (возможно единственный) ракурс, в котором человек выглядел человечнее. Когда требовалось снять портрет нового секретаря горкома или начальника порта, вызывали ее – и не зря. Портреты работы Озы публиковали в «Крымской правде», в «Советском Крыме», в «Литературке» и даже в «Огоньке» - два раза, но для славы хватило.

В делах газеты она проявляла бульдожью хватку, принципиальность и неженское упорство, порой засиживалась до утра за гранками или непростым репортажем. Главред звал ее «оловянным солдатиком», но ценил. В ЛИТО ее принципиальность таяла как снег под солнцем – «разве можно сказать живому человеку, что он пишет изумительное говно» - жаловалась она подруге Лауре, вертя в пальцах неизменный мундштук, - «вдруг он потом пойдет и повесится»? Подруга пожимала плечами – она могла.

Любили ее за щедрость. До перестройки получала Оза неплохо, а вот не одалживать не научилась, вся редакция стреляла у нее рубли и чирики. Впрочем, и несли ей до поры щедро – денег за портреты с друзей она не брала, но от сальца, винца или связки красного лука никогда не отказывалась. В сезон соседи ведрами тащили ей мелкую рыбу для многочисленного зверья. В несезон… сколько там того несезона? Сын Озы, едва отслужив в армии, уехал в Питер к отцу, мать получала ветеранскую пенсию и порой сама подбрасывала деньжат.

Живем!

…Мальчик прибился к дому случайно. Он был сыном приятельницы, поэтессы экзальтированной, декольтированной и громкой. Приятельница обожала читать стихи про любовь, Оза слушала и курила. Хмурый прыщавый юнец не вызвал у нее интереса – сунуть тарелку борща, хлеб, компот и оставить в покое. Матери мальчик порой хамил, Озе не рисковал. Выглядел он нелепым, большеруким, большеногим, большеглазым и большеротым.

Светлые волосы торчали упрямым ежиком, улыбка открывала выбитый в школьной драке передний зуб, штанины и рукава всегда казались коротковаты, на манжетах синели пятна чернил, а обувь просила щетки. Он слонялся по дому, копался в книгах, вечно что-то ронял, всегда хотел есть и засыпал над Пушкиным, что в глазах хозяйки и круга ее друзей было вернейшим признаком бескультурья.

Однажды Оза застала мальчика в гостиной у фотографии.