Чьи-то крылья

Она уже не работала, а сидела целый день в кресле под дубом, еду для неё и Стафена готовила соседка, или сам Стафен варил макароны и замороженные магазинные фрикадельки, совершенно безвкусные — или ему так казалось. Школьную рубашку Стафен гладил сам и кое-как, а матери говорил:

— Ты должна лечиться. Есть же лекарства. Давай поедем в город и заплатим денег, пойдём к лучшему доктору!

— В городе, — отвечала мать, — я совсем умру. Тут мне лучше.

У Стафена был уже тогда билет в деревенскую библиотеку — свой собственный, а не мамин.

А в библиотеке — компьютер с доступом в интернет. И там Стафен сидел, пока не выгоняли, и искал для мамы врача, который бы приехал и её исцелил. В деревне, кстати, появился новый фельдшер, не местный, и поселился в домике на другой окраине. Стафен его издали видел, но сделал вид, что не узнал.

... И в один день мама позвала из комнаты и велела:

— Не иди в школу, сиди во дворе, хорошо? Я позвала тётю Еленку, она скоро придёт.

И Стафен как-то сразу понял, что и к чему. И просто смотрел на мать во все глаза.

Она его поняла и слабо сжала его руку.

— Ничего больше нельзя сделать. Если бы я только могла... Но это не лечится. Прости.

И начала умирать.

Прибежала тётя Еленка, с которой мама была почти как сестра. Стафен послушно вышел во двор и сел в кресло, в котором все последние месяцы сидела мать. Было ли ему страшно? Наверно, нет, не страшно, а просто целиком и полностью поглотил тот ужас, который Стафен испытал, когда понял, что такое смерть.

Чёрный ужас, и слышались приглушенные стоны, шепот и вскрики, и через какое-то ещё время прибежал тот новый фельдшер с медицинской сумкой, мимоходом положил Стафену руку на плечо, исчез в доме.

Стафена никто не звал, не говорил, что там, а в окно он не заглядывал, потому что боялся и робел.

Дуб стал вдруг весь целиком желто-коричневый, хотя стоял ещё только май, совсем недавно лопнули почки и повылезли свежие молодые листики.

Пожелтел и начал осыпаться.

Стафен, возможно, тихо плакал, но точно не знал и не помнил.

День шёл к обеду, потом к ужину, потом к ночи, а Стафен всё сидел, голодный и испуганный, и нервно прислушивался.

Высунулась из окна Еленка, растрёпанная и страшная. Велела:

— Иди скорее к матери, она зовёт. Давай, Стаф, иди.

В кровати, которая была теперь слишком широка и глубока, провалившись вроде как, лежала женщина, которая на маму не походила. Тощая, вместо лица — череп с запавшими глазами, а руки комкали то ли платок, то ли ещё какую тряпицу.