Муравейник

Ксюшка, кажется, даже не почуяла. Втиснула судорожно сжатые кулачки в лицо и выла, выла, выла… Тихо, тонко. С такой тоской отчаяния и беспросветности! Так что оглохнуть хотелось. В ушах и так, как через слой ваты, бухало сердце и едва слышались звуки мира – треск костра, поскрипывание осин. Но хотелось хотя бы на время полной, безоглядной тишины. И остановки. Чтобы замедлиться на миг, оглядеться, понять, что происходит и найти выход. И бежать, бежать в его сторону. За светом в конце туннеля…

Игнат рядом неловко встал, пошатываясь, будто подраненный, и медленно побрёл к бревну и оставленным рюкзакам.

Забренчал там молниями, зашуршал пакетами. А вернулся… Вернулся с тощим несессером. Деловито вскрыл ампулу и достал шприц.

- Это что? – сипло протолкнул сквозь сведённую спазмом глотку Артём.

Игнат не отозвался.

Прихватил Ксюшку за ворот, подтянул к себе её руку, силой отводя от её зарёванного дрожащего лица. И удивительно быстро всадил иглу, быстро завернув рукав тонкого свитера.

- Леший! – зло зашипел Артём.

Но Игнат пёр, как бульдозер, способный выкорчевать на своём пути любое препятствие, да ещё и уволочь за собой. Он взял плачущую Ксюшку под мышки, поднял и потащил обратно к костру, к тепловому барьеру, на привычное место.

Артём подхватился помочь, но тут же придержал свой порыв. В глазах мир подрагивал, ноги едва держали – не помощник оказался. Потому молча прошёл следом и помог пристроить на уложенной на место девчонке плащ-дождевик.

Игнат сел рядом с Ксюшкой, стащил с неё ботинки и начал массировать стопы.

Угрюмо смотрел на огонь перед собой. Да таким взглядом, что кажется – с таким врагов свежуют заживо, а вот ладони – широченные, как доска, - бережно и почти ласково растирали напряжённо сведённые ножки студентки.

И Ксюшка, свернувшись подраненной гусеничкой, лежала на разложенных вещах и вздрагивая всем телом, тихо подвывала. Но - показалось или всё тише? Артём подступил к Игнату ближе, наклонился и зашептал ему в самое ухо:

- Ты что ей влил?

Леший кротко глянул снизу вверх и тоже едва слышно шевельнул губами:

- А тебе не епитрахиль?

Артём стиснул зубы и сел, где стоял.

Рядом с товарищем. И тоже уставился на огонь. Отшивать Игнат умел. И не словами. Вот этим кротким взглядом какого-то уже потустороннего спокойствия и уверенности в сказанном.

Посидели. Помолчали.

Но, видно, Лешему самому на душе не так безмятежно было, чтобы отмалчиваться.

- Успокойку, - покосился он.

Артёма передёрнуло.