Самватас: Вороний предел

Когда нож в пень втыкают, через него прыгают и превращаются – это заморочники так умеют. Колдуны.

– Кусаются?

Иеши захлопал ресницами.

– Старые. Мудрые. Колдуны. Нечего им делать, только дураков кусать.

– А если укусят?

– Если укусят, можешь собой гордиться. Но в заморочника не превратишься.

– Значит, ты не оборотень?

– Да не бывает оборотней. Выворотни есть, да. Они умеют внутрь себя проходить и наизнанку выворачиваться. Какая сердцевина, такой и зверь снаружи будет. Редкий дар.

– Ладно.

– Ящерица он, – картаво хихикнула Ида. – Подземная человекоподобная ящерица.

– Мы – дети великого змея Шеши, опоясывающего мир! – щеки Иеришихнаази пылали от ярости.

Рыжий расплылся в гадкой ухмылке:

– А хвост у тебя есть?

– Бесхвостая ящерица! – каркнула Ида, уворачиваясь от хватки шишкера.

– Ладно. Подземная ящерица. А ты? – Рыжий наклонился над Идой.

– А я – человеческая девочка. Это меня король просто превратил. Для этой… конспиртации.

– Конспиртации… Он конспиртации я бы тоже не отказался, – усмехнулся Рыжий.

– Ты сам-то кто такой? – спросил все еще обиженный Иеши. – Почему Мирра тебя нечистью зовёт?

– А кто меня знает. Не живой и не мертвый. Болтаюсь, как говно в проруби. За вами присматриваю.

– За нами присматривать не надо, – отрезал Иеши. – Мы справимся.

– Оно и видно, – Рыжий задумчиво почесал бороду. – Оно вот видно прям с первого взгляда.

*

Мирра битый час распиналась перед птенцом, рисуя на листе бумаги схему Триградья.

– Нет, – вздохнула обреченно Ида. – Не понимаю. Я думала, Киевгород сам по себе. Как домики в шарике со снегом.

– Глубокая мысль, – поддакнул с кресла шишкер. – Вообще весь мир – шарик со снегом. Мы просто сидим здесь и ждем, пока кто-то нас потрясет.

– Тебе потрясений не хватает? – рассердилась Мирра. – Ну, пойди мусор вынеси. Растрясешься. Только в парк не ходи, а то будет заодно и сотрясение.

– Она бестолковая, – фыркнул Иеши. – И клюется.

– У плохого учителя всегда дети дураки, – хмыкнула Мирра.

Шишкер снова фыфрнул и ушел на кухню.

*

Иеришихнаази томился от скуки и раздражения. Злоба накатывала волнами. Он скрипел зубами, сдерживаясь, но легче не становилось. На него давили стены.