Обманная весна

Он взял со стола чашки и сполоснул под краном. Потом убрал сахарницу и бутылки в шкаф, и стол стал холодным и пустым в стиле кухни. Иван вдруг почувствовал острую жалость к Грину, живущему в каком-то действительно скитском, монашеском одиночестве в этой квартирке, похожей на казарму, где не пахнет даже мимолетным присутствием женщин, моющему чашки, таскающему старую тельняшку и тяжелые шнурованные ботинки и в будни, и в праздники…

– Грин, – окликнул он. – Знаешь, я с тобой пойду, куда скажешь. Я ничего не боюсь.

Грин усмехнулся.

– Пошли спать… герой…

Комната была похожа на кухню. Она выглядела такой же аккуратной и нежилой. Серые обои с розовыми полосками. Люстра с двумя матовыми рожками, тщательно застеленная узкая кровать, старый платяной шкаф со стершимися дверцами, книжный шкаф, продавленное кресло…

– Ложись в постель, – сказал Грин. – Я себе спальник принесу.

Иван рыпнулся возразить, но Грин, как всегда, не стал слушать.

– Тебе надо выспаться, – сказал он тоном, не терпящим возражений.

Ивану оставалось только повиноваться.

Уже в темноте, устроившись на довольно-таки жесткой койке Грина, он смущенно спросил, чувствуя все ту же жалость:

– Слушай, Грин, у тебя же были кое-какие деньги… И ты работаешь… Чего ж ты… ну… поудобнее не устроился?

Грин хмыкнул.

– Оружие на гражданке – штука дорогая, малек, – сказал он и громко зевнул. – И серебро, между прочим, тоже денег стоит, а улетает – мама, не горюй. Машина вот – сам понимаешь, совершенно необходимая вещь, не таскать же их на горбу.

– А… – протянул Иван, чувствуя, как от стыда вспыхнули щеки. – Понятно…

– Спи, достал, – буркнул Грин и, судя по звукам, повернулся на другой бок.

***

Иван очнулся от кошмаров, когда за окном уже стоял серый день. Он с трудом открыл глаза; все мускулы ныли, голова была тяжела, как кирпич, и гудела, как улей.

Грин сидел в кресле и читал. Спальник был давно убран и комната приведена в идеально-нежилой вид.

– Ни фига себе, – сказал Грин с ухмылкой, отрываясь от книги. – Я думал, ты до вечера дрыхнуть будешь. Уже второй час.

Грин был, как всегда, в полном блеске, и глаза у него светились, и пряжка на ремне горела, и тельняшка смотрелась на его поджарой фигуре роскошнее, чем гусарский доломан.

– Мне такая дрянь снилась, – пожаловался Иван, с трудом садясь. – Мне даже в командировке сны снились спокойнее.