Бумажный тигр (II. - "Форма")

А уж где вы его найдете, в храме веры или храме любви, вопрос исключительно частного свойства.

- Значит, достаточно лишь воспылать искренней страстью, чтоб Он даровал свободу?

Графиня покачала головой. Так медленно и осторожно, что в ее схваченной шпильками прическе не шевельнулся ни один волос.

- Не просто воспылать. Отдать себя любви. Отдаться без остатка – не уповая на то, что обычно составляет всю сладость этого чувства – взаимность, удовольствие, упоение, страсть…

- Это не любовь, - пробормотал Пастух, потирая подбородок, - Это жертвоприношение какое-то… Сакральная жертва.

Увольте меня от такого спасения… Ну а вы что, мистер Ортона? Странно, что вы не разделяете точку зрения Графини Лувы, я-то был уверен, что все поэты – сущие вертопрахи.

Поэт неохотно пошевелился, досадуя, что про него вспомнили. Как заметил Доктор Генри, периоды ядовитой желчности нередко сменялись у него приступами смертельной апатии, когда он словно исчезал из комнаты, оставляя в кресле вместо себя сухое выхолощенное изваяние, угрюмо глядевшее на собеседников исподлобья.

- Не разделяю, - произнес он сквозь зубы, - Как по мне, все ваши теории скучны, предсказуемы и говорят не столько о Его природе, сколько о ваших собственных затаенных склонностях и пороках. Ничего удивительного в этом нет. Оказавшись в темной комнате, мы в первую очередь видим там то, что намерены увидеть, так уж устроено наше подсознание.

- Ну, значит для вас Он – это бочка с вином, - рассмеялся Пастух, демонстрируя свои крупные, белые, без единого пробела, зубы, - И, надо полагать, ваш метод мятежа – выхлебать ее до дна? А что, тоже недурная концепция!

Поэт по-волчьи оскалился, но спустя мгновенье сумел превратить оскал в усмешку, колючую и сухую, как черствая хлебная корка, забытая на столе.

- Как-то раз в восемьдесят пятом году меня занесло в Вену. Меня в то время немало носило по Европе, крутило, точно опавший лист. Парижские богемные клубы, итальянские ложи, петербургские декадентские сборища, берлинские притоны… Все это позже опротивело мне, но тогда, вдохновенный до остервенения, я отчаянно что-то искал, хоть сам не всегда понимал, что, точно голодный пес, роющий ямы на заднем дворе.

Я менял любовников и любовниц чаще, чем успевал запоминать их имена, а философские воззрения и религии – регулярнее, чем нижнее белье. Сморенный опиумом, я мог заснуть за обеденным столом убежденным последователем Валентина[16], чтобы проснуться в сточной канаве разуверившимся во всем сущем мартинистом[17].