Дурная наследственность Аё

И разгребать последствия своих поступков. И говорить с людьми. И… просто жить. С мохито, Моцартом и рубашками… ну то есть с чем там захочешь.

Сосудик трескается в руках легко и хрупко, словно первый осенний лёд. Кровь стекает по рукам на Никитино лицо — на то место, где оно должно быть.

Вот и сбылось, Аё. Залитый кровью Никита без лица, отчаяние и столь же отчаянная надежда.

Слёзы, земля и кровь смешиваются в колдовское зелье — непроста же человек был некогда создан из праха…

Аё лепит. Осторожно и вдохновенно, как гениальный скульптор-самоучка.

Совсем иное, не Никитино. Ведь и кровь, и слёзы — Аё, на одну восьмую самого обычного якутского пацана с совершенно не якутским, разумеется, именем, ибо имя было дано остальным семи восьмым.

…Когда всё кончено, Аё встаёт и поднимает Никиту на руки. Аё рыж и ясноглаз, словно ирландец.

На секунду он замирает, а потом лёгкими шагами поднимается вверх — сквозь толщу земли, сквозь трубы, туннели и рельсы. Вежливо раскланивается с пожилой горгульей в углу станции, кивает мужчине в обличии совы… или сове в обличии мужчины?

Тот провожает Аё понимающим взглядом:

— Одна восьмая?

Аё перехватывает Никиту поудобнее и облизывает порезанный палец.

На монстрах, конечно, всё быстро заживает, но…

Кровь.

Солёная.

Аё никогда не обращал внимания, что у него тоже, как у людей, солёная кровь.

Но ведь глиняные черепки остались там, под землёй, так откуда же… Или всё-таки родную кровь ни в какой сосуд не заключить, не запереть, а тёткин подарок — всего лишь подарок, напоминание, символ и… подсказка тому, кто ещё не понял, но поймёт однажды?

— Одна восьмая? — переспрашивает в ответ Аё, но мужчина (или сова?) уже вылетел сквозь потолок станции.

Тогда Аё вновь замирает на мгновенье — и, приняв решение, поднимается следом и в два счёта оказывается на пороге Никитиной квартиры.

Дверь открывает дочерна загорелый — зимой-то! — седой мужчина, в котором Аё сразу узнаёт Никитины черты лица.

— Чуть-чуть у подъезда разминулись, — улыбается мужчина улыбкой десятилетнего Никиты и вешает на крючок песчаного цвета куртку с незнакомыми шевронами.

Аё крепче перехватывает Никиту и просто говорит:

— У моего друга проблемы. Мы ведь поможем ему… пап?

Свойственная истинным монстрам проницательность и капелька доставшегося от прабабки ясновидения не подсказывают — уверенно говорят: мужчина понял.

Понял больше, чем может осознать.