Белый Клык

даже Принцессе - вы не готовы. Вы слишком юны для всего этого дерьма, слишком неопытны для этих сражений... слишком прекрасны, чтобы стать калеками в семнадцать. И посмотри - я был прав. Вся твоя команда в больнице, сестра в коме, Блейк ранена, Принцесса искалечена. И ты. Ты, черт тебя возьми, глупая ты девчонка, нахрена ты полезла в это?

Он резко замолчал, чувствуя, как шепот превращается в бессильное рычание, а злоба - безадресная, бессмысленная, - заставляет сжать кулаки, сминая прикроватные поручни, как пластилин.

- Глупая Фонарик... - прошептал он, успокоившись. - Я едва успел спасти тебя. Что бы я делал, если бы опоздал всего на минуту? Я ведь находил утешение в том, что те, кто мне дороги... те, кого я люблю, останутся вдалеке от всего этого, что сделаю все сам. Я ведь уже измазан в этом дерьме по уши. Знаешь, там, в том подвале, где ты и Блейк нашли меня... в темноте, истекая кровью, раз за разом пытаясь сломать собственную кость, ставшую обузой, я думал о том, что если умру здесь - разве что Блейк, та, что отказалась от всего, во что я верю, оплачет Моррона Брауна.

Он вновь сглотнул комок, вставший поперек горла.

- Вчера ночью я убил человека, которым восхищался и любил как брата. Я оторвал ему голову... а мои враги, те, кто потворствовали дискриминации фавнов, смотрели на это. До сих пор чувствую его кровь на лице - на вкус она отдавала пеплом. Перед самой смертью он сказал мне: "не подведи меня, медвежонок" - только ему и родителям я позволял называть себя так.

Все, кто пошел со мной против Адама, мертвы, а из их трупов сделали Дорогу Смерти - специально для меня. Моя команда, эта дурочка Скарлет, убита моим приемным отцом, который хотел доказательств того, что нет для меня ничего священнее, чем равенство фавнов. Курай, этот хренов скрытный сукин сын, отдал свою жизнь ради того, чтобы я смог нанести удар.

Когда он в последний раз плакал? Кажется, на могилах родителей, перед тем, как его забрали в приют. В тот день рухнула вся его жизнь, два неуязвимых, бессмертных столпа, на которых держалось мироздание, рассыпались в прах.

Те слезы были такими же, как сейчас - горькими, колючими и приносящими с собой одну лишь новую боль вместо облегчения - в горле и груди.

- В тот день, когда ушла Блейк, я сказал Адаму: "однажды для каждого наступает момент, когда он больше не может платить цену". Я отдал этому гребанному равенству все, что у меня было. Отказался от жизни с девушкой, которую любил... дважды.