Дом у перекрёстка

Петров принялся приводить доказательства своего уединённого, практически отшельнического, пребывания в комнате, и наряд приступил к экспериментам над имеющимися у него артефактами технического прогресса человечества. Сержант Бубенцов пытался включить запылённый ламповый телевизор с экраном «рыбий глаз», а лейтенант Хвостов предпринимал попытки завести ещё более древний граммофон, а также подстроить склеенный на синей изоленте радиоприёмник, дабы выяснить источник шума.

Телевизор абсолютно не подавал признаков жизни.

Граммофон позволил лейтенанту Хвостову с натугой провернуть свою ручку, страшно и неоднозначно заскрипел, чем привёл Хвостова в натуральнейший конфуз. Иных звуков от граммофона добиться не удалось, так как у него напрочь отсутствовала труба, а у самого Петрова — граммофонные пластинки.

Оставался радиоприёмник. Он был стар, сипл и у него были сколоты ручки настройки и громкости. Сержант Бубенцов, цапнув ворчливо бубнящий радиоприёмник толстыми пальцами, повертел его в руке и так и сяк, и с сомнением оглянулся на коллегу, в смущении отступившего от граммофона.

В ответ на немой вопрос в глазах сержанта, Хвостов лишь недоумённо пожал плечами.

Не найдя переключателя, Бубенцов, сдвинул шапку с блестящей кокардой набекрень и приставил приёмник к уху. Тот тихо потрескивал в руке сержанта и приглушённо переговаривался мужскими голосами какой-то полуночной аналитической радиопрограммы.

— А громче как? — уточнил сержант.

— А никак, тварищ сержант, — развёл руками Петров, — Сломато оно!

Петров стоял у окна с высунутой в форточку рукой с тлеющей папиросой и заговорщицки подмигивал Мухиным, повиснувшим в дверном проёме.

Не обнаружив явных доказательств дебоша в комнате Петрова, сержант Бубенцов для профилактики, вынес предупреждение сначала ухмыляющемуся Петрову, а потом и начавшим возмущаться Мухиным — за ложный вызов. Глубоко оскорблённые Мухины скрылись за своею дверью и шёпотом скандалили друг с другом.

Петров лично проводил наряд полиции до дверей коммуналки, а затем понуро вернулся к себе в комнату.

Праздник был испорчен. Петров, сопя, погрозил кулаком в стену Мухиным, погладил печь по белому боку, выключил свет и уселся в полуразвалившееся кресло. Он слушал бормочущий шелест радио и смотрел в окно. В свете фонаря, на ветру плясали ветви деревьев, раскидывая по стенам комнаты шевелящуюся сеть теней.