Разлом/Освобождение

Конечно, лис не считал его, человека, приятелем, — но оба они друг друга уже встречали не единожды. И мужчине хотелось верить, что однажды дикий зверь перестанет его боятся и убегать, едва только заметив.

Виктор прошёл вслед за следами. Начал взбираться на другой берег по природному серпантину. Поднимался осторожно, не спеша. И поднялся почти на самый верх, но... лисьи следы вели в одну сторону, а дубы были в другой. И Виктор, посмотрев вначале в одну сторону, а после в другую, предпочёл общество дубов. Они его каким-то образом успокаивали.

Рядом с ними легко было избавиться от скверных воспоминаний, — пусть и временное, но избавление.

Так и получилось, что он сел меж нескольких деревьев, прямо на снег, и глядел вдаль, на эти обширные, покрытые снегом поля. Холод приятно бодрил. Ветер тихо пел свою успокаивающую песню, солнышко пригревало, и жизнь виделась приятным и счастливым чудом. Теперь прошлое перестало иметь над человеком какую-либо власть. Теперь он просто наслаждался тем, что был живым.

Прошлое вернулось и не спросило ни его разрешения, ни желания.

В одно мгновение чудо рухнуло. Виктор вновь оказался в той небольшой, бетонной комнатушке, в которую больше не верил. Это было так, словно кошмарный сон стал действительностью.

В центре комнаты стоял человек, которого Виктор хорошо помнил. Этот облик так крепко врезался в уме мужчины, что он вспомнил разом все встречи с этим человеком. Одна была косвенной, — он видел один из множества живых снов, видел и чувствовал всё, как чувствовал тот человек.

В другой раз Виктор видел его уже со стороны, в не менее живом сне, оказавшись в мире вечной ночи. И сейчас этот аристократ, на половину обратившийся в монстра, стоял в паре шагов от Виктора и спокойно смотрел ему в глаза.

Виктор ощутил, как разом сник и растерял благостного расположения духа. Тем тяжелее было смотреть на аристократа, который всем своим видом отражал великую гордость и силу, — спокойный, холодный, рассудительный и невероятно сильный.

— Пришло время поставить точку в этой истории, — сказал аристократ.

— Она и без того затянулась на многие века.

Виктор был страшно растерян. Хуже попросту быть не могло! Он даже не понимал и не мог с твёрдостью сказать, что жив. Его разум в клочья разрывался от логических противоречий. Нельзя уже было отличить навязчивый бред шизофрении от действительности, нельзя было больше отмахнуться от этого тем, что это было прежде, что теперь всё иначе. Привычный мир окончательно разламывался.