Адский поезд для Красного Ангела

Щелк – неонацизм. Щелк – личная страничка какого-то скинхеда. Щелк – поиск. Щелк, щелк – нацистская пропаганда. Щелк, щелк, щелк – подстрекательство к насилию. Щелк, щелк – фотографии еврея с дулом у виска. Щелк, щелк – фильм про то, как чернокожий меняет свою внешность. Продолжительность фильма – минута четырнадцать секунд. Снято пять дней назад…

Когда я ложился спать, меня обдало холодным потом при мысли о тысячах, миллионах людей, которые, сидя перед экранами своих компьютеров со стаканчиком в руке, преспокойно хавают то, что запрещено законом…

* * *

На могилах сверкали капельки росы, свежие и свободные, заблудившиеся на границе дня и ночи.

Посреди трегастельского кладбища, словно надгробный памятник, в легком утреннем тумане вырисовывался силуэт танатопрактика. При моем появлении он даже не шелохнулся, его бугристое лицо словно окоченело. Он оказался на удивление молод, лет двадцати пяти – максимум тридцати. Однако где-то в глубине его глаз я заметил колючки скуки и отвращения. Позади него, возле ограды, покуривали двое могильщиков.

– Свежо нынче утром! – рискнул я завязать подобие разговора.

Специалист бросил на меня быстрый раздевающий взгляд, подтянул узел своего выцветшего галстука и вновь погрузился в молчание.

– Мэр должен прибыть с врачом страховой кассы из Бреста, – продолжал я, обращаясь к живому надгробию.

– Думаете, мне нравится этим заниматься? – произнес он глубоким баритоном.

– Что, простите?

– Потрошить трупы, зашивать им глаза и губы, а потом выкапывать их, словно бы для того, чтобы еще раз поиздеваться над ними… Думаете, это доставляет мне удовольствие?

Человек и танатопрактик, точно как человек и полицейский, – враги, запертые в одном теле, связанные, как две кости одного скелета…

– Я и сам тоже испытываю ужас от подобных вещей, – совершенно искренне ответил я.

Моя внезапная откровенность тронула его.

– Вы правы, нынче утром свежо!

Я подошел. Скрип моих шагов по гравию эхом раздавался в этом застывшем лесу крестов и бетонных надгробий.

– Скажите, можем ли мы надеяться, что после более чем двух месяцев обнаружим тело в хорошем состоянии?

– У этой несчастной девушки три четверти костей были раздроблены, конечности полностью вывернуты, а лицо обезображено. Работа у меня сложная, но я хорошо ее делаю, и многие даже говорят, что у меня талант.