Пастуший рог полесского ветра

Нужно было искать другой способ поимки брата… Волчью яму, что ли, вырыть? Отнести магарыч егерю и поискать с ним логово? Говорят, что логово воняет далеко и тяжко – дерьмом и гнилью, волк – нечистоплотен. Тогда придётся объяснять про ведьму и свадьбу… Ещё навиженым его сочтут… Что лисунка говорила о вовкулаках? Он снова хлебнул вермута и вдруг, хлопнув себя по лбу, вскочил и бегом бросился домой.

– Батьку! – закричал он, вбегая в сарай, где гудела мини-мельница – отец молол зерно на толчь, – Идёмте свинью колоть, какую не жалко!

– Чего вдруг? – нахмурился и без того мрачный Матвей.

– Андрюха с женой жрать-то хотят? Охотиться не могут толком. Вот на свежину я их и приманю…

***

Кирпичный завод умер в девяностых, даже развалин не осталось – всё разобрали рачительные селяне. Кирпичи и блоки – на свои постройки, арматуру – на металлолом. Зато остался примыкающий к лесу глиняный карьер. Не слишком обширный, но довольно глубокий. Все, кому надо, черпали там глину – подмазывать сараи да хаты.

 

Ребятишки в карьере стреляли лягушек из рогаток, играли в прятки и в партизан. Семён в своё время был, разумеется, партизаном, и с большим удовольствием расстреливал фашиста-Андрея. За игры в карьере их ругали: глина после дождя размокала и становилась гиблой вязкой кашей, в которой запросто пропадали случайно забредшие небольшие собаки. Однажды он полез вызволять беспомощно визжащего пса и еле выбрался, потеряв кроссовок, за что и отведал отцовского ремня. 

Туда Семён вечером тушу и поволок, предварительно сделав небольшой кружок по опушке.

Забитого поросёнка он тащил по земле на верёвке, пачкая кровью траву. 

Расчет был прост: волк – не собака, надолго в глине не увязнет, зато карьер – как глубокая чашка. Пусть вовкулаки займутся едой и хоть немного побарахтаются, а уж он с пригорка не промахнётся. Семёну хватит и пары минут.

Он сбросил тушу с обрыва. Поросёнок пару раз кувыркнулся и покорно ткнулся в лужу мёртвой мордой.

Увязая выше щиколоток в отцовских рыбацких сапогах, Семён рывками заволок его в самую грязь. Глина жадно чавкала и, как одинокая баба, цеплялась за ноги, не желая отпускать. Поросёнка сразу на треть затянуло в глубину, но и верхнего окровавленного бока было достаточно… 

Семён оглянулся на село, откуда слышался собачий лай и надрывный визг болгарки. Затем угрюмо посмотрел на лес – его верхушки чернели в сумерках  зубьями огромной кривой пилы.