Пастуший рог полесского ветра

– Чёрт с тобою, собака, предатель! Цыбай! 

Заливаясь слезами, она рванула буханку из маминых рук, истрепала её в клочки и заскулила. Затем подняла лицо и посмотрела в небо. На синем, светлом небосклоне показалась первая звезда. 

– Я… Прощаю долг твоего отца… – запинаясь, произнесла лисунка. – Ради тебя – прощаю.

И словно запоздалый гром ударил в вышине. Брызнули в разные стороны перепуганные волки – только ветки закачались. Никита прыгнул. Кубарем перекатился через кнут и упал на израненные, до кровавого мяса истёртые ладони.

 

– Никита! – страшно крикнула мать.

– Никита… – шепнули рядом. 

Он попытался встать на ноги, взвизгнул и снова упал – подошвы тоже были стёрты в кровь. Мать подскочила, вцепилась так, что стало больно. Она что-то делала с ним трясущимися руками, Никита только головой тряс и скалился. Наконец, мать накинула на шею крестик. 

– Никита… – повторила лисунка. 

Он повернулся.

Сперва он не понял, что происходит. Почему она стоит неподвижно, бледная мёртвой восковой бледностью.

И только потом увидел, что босые ноги лисунки покрылись струпьями белёсой коры, стали бугристыми корнями. 

Кора, как живая, ползла всё выше, превращала сильное гибкое девичье тело в корявое, сухое дерево. 

– Я прощаю тебе предательство, – непривычно тихо, одними губами шепнула лисунка. – И ты меня прости. За то, что никогда не будешь прежним…

Лицо её искривилось, словно от боли. Рот – безобразно широко открылся и стал кривым дуплом.

Бледные, растянутые губы замерли в деревянной неподвижности, волосы и руки превратились в сучья. Налетел холодный ветер, взметнул ворох палых листьев. Сухая старая верба посреди волчьего логова заскрипела протяжно и жалобно.

***

– Сюда проходи, сынку! – суетилась баба Оксана, пропуская фельдшера ФАПа, долговязого, энергичного молодого человека, вчерашнего выпуска. – Хозяйка сейчас спустится…

Тот перекинул в другую руку чемоданчик и зашёл, оглядывая красивую гостиную большого дома вдовы егеря.

 

Тихо сипел газовый камин. Со стен равнодушно смотрели мёртвые головы зверей со стеклянными глазами. Мягкий ковёр на полу приглушал шаги.

В углу, на расстеленном стёганном одеяле, поджав ноги, сидел голый Никита. В одной руке он крепко сжимал свёрнутый тяжёлый кнут. Во второй – большую кость с остатками мяса. 

– Ручки его посмотри, сынку? – ласково просила баба Оксана, заглядывая в лицо потрясённому фельдшеру.