Пастуший рог полесского ветра

На корявой ободранной сидушке сидела лисунка и отталкивалась босыми загорелыми ногами, чтоб разогнаться, но карусель не крутилась – еле ползла, ничего не получалось. Лисунка совсем не изменилась с тех пор, как Никита в последний раз её видел, только длинные тёмные волосы словно вылиняли от пыли и солнца, а жёлтые глаза в обрамлении чёрных ресниц стали злее и ярче. Она заметила Никитку, в последний раз оттолкнулась и кнутом отдала «салют». Тот приблизился, пригладив шерсть, поджав хвост, затем лёг на брюхо и куснул, здороваясь, за щиколотку.

– Третий ангел вострубил… – заунывно и хрипло протянула лисунка, раскачиваясь, и шутливо пиная Никиту пяткой в бок. – И упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде Полынь. И третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…

Она расхохоталась громко и весело, потрепала Никиту по холке, ласково обняла.

– Я скучала, – шепнула прямо в ухо, зарывшись носом в шерсть.

– Где ты был так долго? Идём, покажу, где сомы подплывают к самому берегу. Лёгкая добыча, и вкусно…

И Никита вдруг почувствовал, что счастлив.

Стаю лисунка оплакала в первую же ночь, а новой собирать не стала. Вместо этого, словно с ребёнком, возилась с Никитой. Играла и баловалась, целовала в морду, разговаривала, загоняла дичь. Печень – ей, Никите остальное.

Ночами город наполнялся мёртвыми. То потерчонок с плачем промелькнёт и спрячется в заросшем кустарником детском саду, то утопленник из Припяти выползет, в лунном свете бороду сушить.

Бесцельно, словно наугад, бродили наложные мертвецы, в солдатской рваной форме, респираторах, тупые и вялые, усохшие от времени. Один всё таскал с собой скрипящую пустую тележку. Никто их не трогал, видимо, своего Чугайстера там не было, а тот, которого Никита знал, так далеко не заходил. 

Местные волки Никиту не гоняли, пищи хватало и своим, и пришлому, стоило лишь немного  отойти от мёртвого города.

 

– Мы тоже были ангелы, – сказала лисунка однажды, глядя в низкое звёздное небо. – И жили среди звёзд. Только я не помню – давно. Мне брат говорил. И батька ангелом был, самым светлым. А потом пришла людына, ненавижу, и он сказал – не поклонюсь. И многие сказали – не хотим, пусть людына поклонится, не мы.

Никите было жарко. Хриплый, отравленный злостью шёпот тёк в ночи, сливался с пением цикад.