Пастуший рог полесского ветра

Так что, Антипка, играем на желание, говоришь?  

Никита присел было рядом – смотреть, но игроки так шумели, что вскоре перебрался на улицу и устроился неподалёку, на высохшей, покрытой палой хвоей кочке. Он лежал в теньке, слушал ветер, и как галдят в землянке. 

Вскоре шум превратился в ругань. 

– Гляди, иуда, обманешь! – закричал Чугайстер громко. 

– Да что мне, креститься?! – возмутился Антипка. – Не обману! Хочешь нявку? Будет тебе нявка!

Чугайстер играл на самое любимое – навьё.

Тут же из землянки резво выбрался гость, а дверь за ним так хлопнула, что Антипка заплясал на правой ноге  – пятку отшиб.

 Он попрыгал, забавно корчась, потом заметил Никиту и, припадая на больную ногу, направился к нему.

– Вот собака дикая! Такую скрипку забрал! И должен остался! – сердито заметил Безпятко, мазнув по Никите взглядом, и добавил: – Ну, бувай, вовкулака!

Он ссутулился, втянул в плечи голову, упёрся в землю длинными руками.

Он оглянулся на землянку, подскочил к Никитке и нагнулся к самому волчьему уху.

– А что, парень, – спросил Антипка очень тихо. – Домой, наверное, хочешь?

Никита поднял голову и внимательно посмотрел в тёмно-карие глаза. Там весело плясали чёртики. 

– Давай ты поможешь мне, а я тебе, – быстро прошептал Антипка и весело улыбнулся, блеснув зубами.

Он снова оглянулся на землянку, резво оббежал вокруг Никиты и прильнул к другому уху.

– Тебе, хлопче, что надо? Через кнут лисункин назад цыбануть… Вот я его и достану... А ты, взамен, скрипку мою, заиграйку, скради у Чуги!

И Никита сразу почувствовал отвращение к симпатичному гостю. Он вскочил на лапы, поднял верхнюю губу, загривок – дыбом, хвост – кольцом.

– Ну чего ты?! Я же дело предлагаю! – удивлённо воскликнул чёрт и попятился.

– Р-р-р-р! – низким голосом ответил Никита и пошёл на Безпятку.

– Ну и дидько с тобой! – крикнул чёрт обиженно.

Он проворно отскочил и чёрной длиннорукой тенью юркнул в кусты. 

***

Летом Никита стал одиночкой. Чугайстер не гнал его, наоборот – огорчился, но удерживать не стал – понимал волчью душу. А Никиту тянуло в лес, настойчиво и властно – кнут лисунки звал. Сердце ныло, в груди сосало, словно рана открылась снова.