Медицинская академия им. Макоши. Спецкурс

Зареслав огляделся:

— Дружину мою размести в амбаре, чтобы все вместе. Антонина, — посмотрел на меня, — в возке поживет, не хочу никого стеснять.

В кои-то веки я согласилась без разговоров: хоть и соскучилась по нормальному жилью, но ночевать в неуюте не хотелось.

— Куплю я у тебя несколько баранов? — спросил князь. — Сейчас пирком, да поговорим ладком…

— Поговорить-то оно, конечно, неплохо, — протянул Лукоша, — только баранов нету. Овец тоже. Лес всех взял, одна корова на всю деревню осталась, да и та яловая.

— И как ты лесу кормилиц-то отдал?

— А он спрашивает? — вспыхнул старейшина. — Скотину забрал, до людей добрался. За три месяца пятого дитя забирает. Старики уже хотят жертву большую делать, сами на поклон идти…

— Пусть погодят с поклонами, — процедил князь, глядя, как безмолвной тенью мечется по избе, собирая на стол, хозяйка. — Сперва я сам с лесом поговорю.

Я сидела на лавке под окошком, затянутым чем-то полупрозрачным — тусклый свет проходит, а рассмотреть, что снаружи, не получится.

Из-за сумрака обстановка казалась убогой: длинный стол без скатерти, на скамейках ни полавночника, ни подушечки, зато на полатях — груда тряпья. Пол утопал в темноте, а под ногами катались то ли крошки, то ли крупный песок. 

С огромной печки на гостей сверкали три пары любопытных глаз — дети прятались за занавеской, не смея спуститься.

— Антонина, — позвал князь, — не побрезгуй!

Хозяин дома удивленно на меня покосился, но ничего не сказал. Я тихонько пересела за стол.

Снимать покров Зареслав запретил, но я приноровилась в нем и есть, и пить. Главное — не задирать голову, чтобы ткань в рот не лезла. Вот и теперь привычно поднесла ко рту ложку.

Варево оказалось совершенно безвкусным, а Лукоша вздохнул:

— Совсем все плохо, княже. Даже луковицы аира гниют, не сваришь, не засушишь… Ягоды на болоте в этот год тоже нет. Да что там ягод — трав целебных бабы не нашли, даром что ноги исходили.

— А лешаки что же?

— А нету лешаков, — Лукоша развел руками. — Или попрятались, или ушли куда. Мы, было, их хлебом-солью приманивали, а нынче даже зверь угощение не трогает, ровно брезгует.

Я смотрела на старейшину и думала, что, наверное, нелегко выживать в таких условиях, а еще о том, что имя Лукоша совершенно не шло этому коренастому широкоплечему мужику с всклокоченной бородой.

А потом от спертого воздуха у меня закружилась голова.