Дозорный навсегда (Край поля за десять секунд до дождя)

А что остановился я — так это посмотреть, как вы-то, к лоску привыкший, в деревенские сани полезете да дерюгой укрываться станете!

— Туше! — благодушно признал Гиацинтов. — И довольно. К слову, обратите внимание: прибыл курьерский, а на всей площади ни одного дозорного. Ни наших, так сказать, ни ваших. Запомните сей аспект, наверняка от вас потом наверху отчет попросят. Хочется надеяться, что все заняты тем делом, о котором мы с вами заметку читали-с, а не чаи в тепле гоняют. — Он подманил крестьянина. — До Горловки довези-ка нас, дорогой!

— Далековато, барин! — с сомнением прогудел бородатый мужик в изрядно вонючем тулупе и меховом картузе.

— Отблагодарю, не обижу, — Гиацинтов щедро продемонстрировал золотой пятирублёвый «самодержец», и Лёнька на всякий случай глянул сквозь Сумрак, настоящая ли монета, а то ведь всякого от Тёмных ждать можно.

Но монета оказалась настоящей; бородатый мужик, гудя теперь обрадованно, усадил их обоих в скрипучие, пахнущие прелой соломой и дёгтем сани, укрыл овчиной, самолично проверив, чтобы нигде не поддувало.

Горловка была совсем в другой стороне от родного гнёздышка, и всё же места были до боли знакомые — такие же домишки вдоль накатанной, еще крепкой санной дороги, такие же верстовые столбы, такие же холмы и лес. Тоской и запустением тянуло из-за холмов; зима на своем излёте — самое никчемушное для деревни время, когда хандрить на печке — единственное милое дело. Шли сани так мягко, что Лёнька задремал.

Усадьба заместителя председателя комитета Карамзинской общественной библиотеки, действительного члена губернского Дворянского собрания Витольда Германовича Линца находилась чуть в стороне от деревеньки.

Выгружаясь из саней, Лёнька заметил, как Гиацинтов положил на язык исписанный иероглифическим способом квадратик рисовой бумаги: заклинание «близкий родственник» по полученному еще в Санкт-Петербурге предписанию должен был использовать именно Тёмный, как наиболее из двоих подходящий для отведенной роли по внешности и статусу.

На ступенях появился строго одетый человек, по всему — дворецкий. У него было лицо обиженного брюзги, однако, едва лишь взглянув на Гиацинтова, человек буквальным образом расцвел:

— Батюшки, радость-то какая! — всплеснув руками, заголосил он.