Исполнитель

— Куда?

Белые веки Маргариты опустились, а лицо стало еще холодней и задумчивей, чем обычно — Аркаша уже знал, что так она выглядит, когда собирается засыпать. Альта засыпала медленно, как положено дворянке.

— Подожди! — чуть не крикнул Каша и торопливо, виновато добавил: — пожалуйста.

Гитара подняла ресницы.

— Почему ты не будешь играть? Что не выйдет? Я ничего не понимаю! Пожалуйста... Альта, пожалуйста, объясни.

Маргарита помолчала. Неподвижные глаза ее поблескивали.

— Концерты скоро, — на всякий случай сказал он, хотя гитара это знала получше него. — Нам же играть.

— Да. Ты будешь играть. Не я.

— Почему?

— Ты не готов.

«Вот те раз», — подумал Каша и уставился в потолок. Потолок был облупленный.

Тиррей он с трудом понимал, потому что она плохо разговаривала, Альту — потому что она разговаривала слишком хорошо. Загадки загадывала. «Я не готов, поэтому я буду играть, — мысленно разложил перед собою Каша детали очередной головоломки.

— И что это значит? — вслух спросил он.

— Если тебя нет, меня тоже нет.

Аркаша сжал голову руками — не ради жеста, а потому, что голова и впрямь шла кругом.

— Ты не хочешь играть, потому что я не готов, — терпеливо, рассудительно сказал он. — В каком смысле готов? С Тиррей был готов, а с тобой нет?

Альта глядела на него не отрываясь.

— Тебя нет.

Аркаша обреченно вздохнул.

— Как это — нет?

И тогда она объяснила.

...Холодок пробегал по спине, когда Аркаша вспоминал тот день. Альта Маргарита потому и загадывала исполнителю загадки, что могла объяснить их смысл. Она вообще могла объяснить смысл, который знала, — чудесную и страшную музыку сфер.

— Как ты играешь? — спросила она. — Чем?

— Пальцами, — в сердцах ответил Каша.

— Пальцами, — повторила Альта — показалось, что разочарованно, хотя на самом деле безо всякого выражения. — Что ты делаешь, когда играешь?

Аркаша предположил, какого ответа она от него ждет. Разговорами на такие темы он еще в музыкальной школе был сыт по горло, поэтому повысил голос, ответив:

— Самовыражаюсь!

Глаза гитары сверкнули — и вновь стали непроглядно-черными.