Доля ангелов

Однако же, прищурившись и утирая слезы, сумел Николай Михайлович разглядеть, что огромное и пустое помещение на самом деле заполнено рядами неподвижных фигур в очень белых одеждах, и с расправленными крыльями. Фигуры с интересом глядели на Кравцова и молчали.

— Говори, Николай, — вновь прозвенело что-то. И тут Кравцов осмелел, сам не понимая, почему.

— Дозвольте... — начал он, мучительно запинаясь, и понимая, что все идет совсем не так. — Дозвольте молвить.

— Коля, — проникновенно ответила выжигающая глаза пустота, — Колян.

— Точно, — это добавила пустота рядом. Свет от нее шел не менее обжигающий и яркий, но Кравцов почему-то понимал отчетливо, что говорит с ним кто-то совсем другой.

— Ну ладно, — сказал он, и огляделся. Чуть поодаль виднелось что-то, похожее на кафедру, с которой Кравцову в бытность его комсомольским вожаком пришлось говорить несчетное количество раз.

— Иди, — снисходительно разрешила пустота.

 Николай Михайлович шагнул, оперся ладонями о жесткие деревянные края. Сначала он только порадовался, что ничего не изменилось, но потом вгляделся в бескрайний, колышащийся перед ним океан света, и оробел. Глотнул несколько раз из графина (и графин оказался на месте, надо же!), поправил простыню, галстук, и начал.

— При жизни я почти не курил, товарищи...

— Га-га-га! — раздался жизнерадостный смех из какого-то ряда фигур в белом.

 На фигуру зашикали, и Кравцов продолжил:

— Понимая всю ответственность перед собравшимися товарищами, я хотел бы перейти к повестке заседания...

 Это была его вечность, и никто с ним не спорил.

ЛЕСА БОЛЬШОГО СЫРТА (миниатюра)

Когда лесоруб Панкрат Иванов вернулся с Марса, все соседи сбежались и начали приставать с расспросами. Было с чего, не каждый день свой в доску мужик — вот так вот запросто прилетает с другой планеты.

— Ты это, Степаныч, — добродушно прогудел старый приятель, кузнец Николай Огарков, поставив на стол бутылку «Московской Особой», — рассказывай давай, как там чево.

 Но лесоруб поначалу только зло отплевывался, да одну за одной тянул «беломорины», затягиваясь так крепко, что кончал папиросу в несколько затяжек. Тогда Огарков сбегал еще за одной и разлил по стаканам. Жена Панкрата, Марья, чуя настроение мужа, нажарила котлет, так что вскоре лесоруб отмяк и вздохнул.