Доля ангелов

Тот хэшан славился своим умением предсказывать судьбу, в совершенстве владел «отражением духа», хотя никто и не слыхал, чтобы он когда-нибудь брал за это деньги, да и говорил он в глаза все, что думает. О нем и посейчас рассказывают, будто одному способному цзюйчжэню из Шанси, только-только «входящему в возраст» и уже занимавшему важный пост близ яшмовой печати, он предрек опалу — и точно, в год смены династий так и случилось. Поговаривали правда, что хэшан отличался склонностью к «отрыванию рукава», но все эти насмешки злых языков он невозмутимо пропускал мимо ушей.

 Согревшись у огня, старый Чань и сам не заметил, как начал жаловаться хэшану на свои горести.

— Я Вам вот что скажу, — молвил тот, видимо, проникнувшись рассказом, — идите сейчас домой и соберите по корзинам все остатки муки. Замесите тесто и вылепите круглую лепешку. А в нее вложите вот эту дощечку, и пусть Ваша жена три дня носит лепешку за пазухой. Может, Истинный Владыка и смилостивится над бедой.

 Тут хэшан подал Чаню небольшую бамбуковую пластинку с тайными знаками.

Чэнь взял ее, вежливо поблагодарил и отправился домой, в глубине души, однако же, досадуя на хэшана. «Да разве ж моя «горная колючка» сможет сделать из муки что-то путнее?» — думал он. Но пришел домой и рассказал жене все как есть. Та очень обрадовалась.

— Говорят, этот хэшан превзошел все мудрости целительства, подобно самому Цинь Хуаню! — воскликнула она и, преисполнившись надежды, принялась сметать остатки муки.

Потом замесила тесто, вылепила круглую лепешку и сунула за пазуху — все, как было говорено.

 Надо ли таить, что именно через три дня, как хэшаном и предсказано было, у нее из-за пазухи донесся писк. И вот уже перед изумленными стариками возник круглый колоб, однако же, с глазами и ртом, как у настоящего живого человека.

— Будьте моими «строгим и милостивой»! — воскликнул этот колоб и принялся кататься по дому, звонко смеясь. Оправившись от оторопи, Чэнь и его жена очень обрадовались.

Старик кинулся, чтобы отблагодарить хэшана — глядь, а келья пуста и очаг уже давно потух и холоден. Тогда он вернулся и вознес моленье в храме.

 Колобу же они дали имя Чжао и стали растить его и ласкать, как сына. Позднее, когда он вырос и вошел в пору «укрепившегося возраста», он испросил у родителей позволения уйти в странствия. Они со слезами отпустили его, заставив поклясться Рекой и Горой, что Чжао не совершит ничего постыдного.