Доля ангелов

Турлох Фейдлех, мой воспитатель, обломал об мои плечи немало палок, обучая тому, как управляться с мечом и копьем, чтобы, как он говорил, «покойному отцу не было стыдно за своего олуха-сына»... — внимательно вслушивающийся в речь ирландца Торир уловил было в голосе рассказчика легкую усмешку, но, когда вскинул глаза, лицо Брана оставалось непроницаемо-серьезным.— Потом, когда мне пошел тринадцатый год, Турлох впервые взял меня в поход на корабле. Финнахт Каэх стоял во главе похода, и много песен потом было сложено теми, кто вернулся назад.

Вот только вернулись немногие, больше было тех, кто остался лежать на полях битвы. Единожды покинув родную землю, я редко туда возвращался. Когда мне уже миновало восемнадцать лет, Турлох, который стал мне вместо отца, был подло убит в Норвегии, по приказу ярла Эйрика. У него мы тогда пребывали, потому что он сам позвал Турлоха в свою дружину. Эйрик не смог простить ему того, что жена ярла, Аудольв, предпочла видеть на своем ложе ирландца, открыто отвергая самого мужа. В то время я отлучался — и, да простят меня те, кто слушает, не могу открыть, по какому делу, — а вернувшись и узнав об убийстве, дождался, пока однажды ярл не устроил особенно сильную попойку, и тогда зарубил его насмерть. Правда, Эйрик, боец умелый и опытный, был изрядно пьян, а иначе с разрубленной головой лежать пришлось бы мне, мальчишке. Гудред пораженно покачала головой, старый Торир невольно крякнул. Тихий шепот пронесся между невестками Гудред, но тут же сменился молчанием, едва хозяйка бросила на них суровый взгляд. Мак Кумхайл невозмутимо продолжал:— Месть понятна не всем, и мне пришлось уехать из Норвегии... Но к тому времени я уже достаточно умел, чтобы каждый сэтконунг охотно взял меня на свой корабль. Вот так с Хрольвом из Краснокаменного фьорда мы прошли до самого Миклагарда и вернулись обратно, добыв много славы и золота. С Атли Сивобородым мы ходили на север, где слова замерзают на губах, и сражались там за меха и золотые самородки с неведомыми дикими племенами. Дальше было еще множество походов, которые теперь уже сливаются в моей голове в одну долгую морскую дорогу. Но вот наступил день, когда я решил, что более не хочу служить ни одному из ярлов и конунгов, ныне живущих на свете. Уже двадцать пять лет я не видел родной земли, но когда прошлым летом наконец вернулся домой, то понял, что в Эйре меня никто не ждет, и никто не рад моему возвращению. Видно, правду говорят — отрезав ломоть, обратно не приставишь.