Доля ангелов

Оприходовал ее, как бык овцу. Еле успели выскочить из нее... Ну, что там? — генерал вдруг глянул на площадь, насторожившись, потому что рев моторов стих. Техника остановилась, и теперь с частями, выстроившимися под ярким майским солнцем, здоровался командующий парадом.— Черт его знает, — пожал плечами директор. — Скорей бы уж приехал!— Ладно, — вздохнул танкист.— Ну, а дальше-то что? — один из гостей, замминистра, спросил серьезно, даже с интересом. Генерал повернулся к нему.— Дальше... Дальше, как в сказке — все страшнее и страшнее.

КВ через эту танкетку переехал запросто, потом рванул вперед. У собак так же... Нельзя вожака упряжки ставить позади щенка какого-нибудь. Взбесится — и сам вожак, и другим достанется, в кровь и клочья, а погонщики потом расхлебывать будут, если останется, что... Короче, «Клим» рванул, и в аккурат на «семерку», которая стояла лоб в лоб. Внутри мехвод орет как умалишенный, слышно, как матюгается: «Вытащите меня, мужики!» А как тут вытащишь? К этой мясорубке подходить — ищи дураков. .. А тридцатьчетверка малость назад сдала, вильнула будто бы. И — н-на по газам, врубилась в бок этому дураку «ворошилову»! Снесла ему гусеницу, так он и завертелся на месте. А сама снова назад — и будто ждет. Да тут Матвей прибежал... В общем, много интересного о себе тогда все узнали от Петровича, и я в том числе. Он ведь, считай, с самой войны не расставался с этим танком, номер семь. Разыскал потом, после службы, упросил нужных людей машину списать и в музей перевести, который как раз стали с миру по нитке собирать. Он и рассказал, что машины — как собаки. Так же ревнуют друг друга за хозяйскую ласку, так же грызутся за место... и новичков осаживают так же, до жестокого доходит. Вот и....— Женя! — директор музея оторвался от телефона, в который что-то говорил, отвернувшись, и помахал генералу-танкисту. — Кажется, порядок. Петрович уже на въезде в город. Повезло нам, что не в Перми был, а как раз в поезде ехал сюда. На полустанке его и сняли, домчали с сиреной. — Ну слава... — генерал не успел договорить. С площади, заглушая голос и военные марши в динамиках, раздался жуткий скрежет рвущегося железа и хруст танковых гусениц, бешено разгоняющихся на асфальте. Отлетевший стул загромыхал по трибуне, но никто на это не обратил внимания. Все смотрели вниз. КВ-2 был страшен. Вздыбившись над смятой почти в лепешку полевой кухней, он ревел зверем — диким, раненым, рвущимся из клетки.