Доля ангелов

— Это точно, — Беляев уже совсем успокоился, и теперь досасывал папиросу короткими и резкими затяжками, — когда родители узнали, что я сантехником работаю, такой скандал был. «Ты что, для того учился, что ли, чтобы в чужом говне копаться?» — мать орала на весь дом.

— Эхма... — вздохнул Василий Потапович. — Вот так всегда. А на самом деле если бы они знали, что мы делаем? От кого их бережем и спасаем? Как бы тогда запели? Кочумай, браток, не объяснить им. Да и нельзя. Помнишь, три года назад, когда ты ко мне в напарники только попал, а тебя сразу в крутой оборот взяли?

— Как не помнить, — Серега, перекатив окурок из одного угла рта в другой, усмехнулся, и Мирошниченко с удовольствием отметил, что парень уже не боится, а вполне даже «в плепорции».

 -Шогготы, шмагготы, — проворчал его напарник, — по мне так херня какая-то скользкая и ползучая. Ишь, твари, притасовались — людей досуха высасывать. Ментов вызывает родня, а толку? Поди-ка, товарищ следователь, догадайся, отчего на полу в ванной от хозяина одна сухая шкурка осталась.

— До смерти не забуду все эти катакомбы, — Серегу передернуло. — Я до сих пор этого... как его... ну которого нам вместо учебника подсунули, помнишь? А, точно — Лавкрафта. Читать его до сих пор не могу.

— От то-то и оно... но ведь сдюжили же тогда, не посрамили чести бригады, а? А в тот раз, помнишь? Когда в старых коллекторах копались без чертежей почти.

— Это где гнезда василисков были? Вот тогда точно, я чуть не помер с перепугу.

— Один, варнак этакий, ушел по трубам, — досадливо поскреб небритую щеку Мирошниченко, — жди теперь, где вынырнет. А у меня до сих пор глаза болят, нагляделся тогда на этих чешуйчатых.

— Или старое кладбище под землей, где мертвяков сливами растревожило, — теперь уже вспоминал Серега, а Василий Потапович, словно бы исподволь, невзначай подтолкнувший парня на эти мысли, просто одобрительно хмыкал и усмехался.

— Как ты тогда обгорелой палкой на стене ключи Соломона рисовал, — вставил он, — я отродясь не видел, чтобы с такой быстротой человек шуровал, да еще и без ошибки.

— Ха! Так ведь ошибись я, и через минуту от нас только клочки брезентухи бы и остались!

— Ну вот. А теперь так, — Мирошниченко выпрямился и снова закинул сумку на плечо, громко, по-стариковски, хрустнув суставом, — Вставай, Сережа. И пошли.