Ловец жемчуга, или Квинтовый круг мажорных тональностей

А если сценарий - тот же?

- Мам, - окликнул он, шагнув в соседнюю комнату, - Я поживу у друга пару недель. Не теряй.

Если он исчезнет, пусть его хватятся не сразу. Потом можно слать открытки. Сбежавший ребёнок лучше мёртвого.

- Хорошо, - отозвалась она, на секунду отвернувшись от телевизора.

Ветер бил в лицо по-зимнему. Волосы промокли, заледеневшие руки он засунул в карманы пальто. «Что, нечего беречь?», рявкнула проходящая мимо женщина. Такси вырулило из-за поворота, он выудил из кармана перчатку и натянул её на правую руку прежде, чем прикоснулся к дверце.

«При Сталине - не то, что сейчас. Всё делалось, чтоб из подростков не выросли Иваны, родства не помнящие», сказало радио и замолчало. Таксист обернулся и подмигнул. Дождь лип к стёклам оранжевой карамелью.

- Пробка, - подал голос водитель.

- Серьёзно? - отозвался он.

Свернули на узкий проезд. Ночь в лесу - оборотная сторона глянцевой темноты города - ухмылялась знакомо, но по-прежнему будоражила.

Деревья сменились домами в ореолах матового света - как на истлевшей по краям фотографии. Признаки времени потерялись, его обступили 30-е или маскирующаяся под них, безусловно враждебная, среда.

Улица легла ниже фундаментов. Силуэты на фоне бетонных плит кутались и ёжились. Автомобиль дёрнулся, затормозил - он упёрся ладонью в спинку переднего кресла, чтобы не впечататься виском. Морщинистое лицо водителя со светлыми, насмешливыми глазами обернулось к нему.

- Может, вам лучше выйти и прогуляться?

- Не до того сейчас.

- Воля ваша, - таксист вздохнул и, как ни в чём ни бывало, завёл машину.

Неслись по набережной. Он сложил руки на груди и ни о чём не думал - думать было не о чем, отсюда любая дорога вела к Калькутте. При повороте на мост его ослепили фары. Он улыбнулся им.

Улица взбиралась по склону, а он грыз фонари - один за другим, пока не пресытился и не прислушался к настойчивому ощущению дежавю. Капли дождя на фонарном осколке бликовали, как вермут на дне стакана.

Wermut. Надо же. Блаженное беспамятство не длилось и суток. Пружиня на проводах, он понёсся в сторону дома Калькутты.

И не нашёл её. Та же многоэтажка, те же окна, та же комната, та же семья - только Калькутты будто никогда и не было.

Надеясь, что дом, склонный всё запутывать, проявит благосклонность и всё объяснит, он направился туда, где видел её в последний раз, и нужда в объяснениях отпала сама собой.