Тотем Человека

– Хренактику. Откройте окно, Лео, дышать нечем от вашего дыма.

Стокрылый подошел к окну, повернул ручку, и в комнату ворвался сквозняк, пахнувший дождем. Черный поежился. Ему все еще не верилось, что он – здесь, в человеческом теле. Он потянулся за графином, налить еще, перебить вкус мяса во рту. Сладкого, сладкого мяса...

– Лучше не стоит, – сказал Стокрылый, глядя на графин. – Я и так ошибку сделал. Туда опасно пьяным входить. Можно там и остаться.

Черный фыркнул. Налив себе виски, он завозился в кресле, устраивая ноги, которые вдруг разболелись.

– Значит, «Тотем-о», – проговорил он задумчиво. – Я думал, это медитации какие-нибудь.

– Медитации – тоже путь к Тотему, – сказал назидательно Стокрылый. – Только долгий и сравнительно легкий. И ненадежный. А то, что я им предлагаю – это навсегда. Гарантия, что они всегда будут рождаться зверьми. Они – и я.

Черный глубоко затянулся.

– А все вот это, – он показал на астролябию, – стало быть, для тех, кто легких путей не ищет?

– Для тех, у кого совсем мало времени, – без улыбки сказал Стокрылый. – Ты в розыске, не забыл? Причем, искать тебя в этот раз будут не менты.

Черный докурил и стал мять окурок в пепельнице.

– Откуда вы все это знаете? – спросил он. – Как эти стихи к вам попали, что вы наизусть шпарите? Где практики раскопали?

Стокрылый усмехнулся:

– Я – пернатый хинко. Нас немного, зато мы все время поддерживаем друг с другом связь.

– Я слышал, – задумчиво сказала Черный, – что такими вещами, вроде, положено с детства заниматься, и еще с учителем обязательно. А мне тридцать лет в обед, да и из вас, Лео, гуру, как из...

– Молодой человек, – сказал Стокрылый с упреком, – я щенков-котят воспитывал, еще когда ты на свет не родился... Во, совсем забыл.

Он вынул из сумки футляр сложной формы и протянул его Черному.

– Будешь тренироваться на тех, кто внизу, – сказал Стокрылый. – Отсюда очень хорошая перспектива.

Черный открыл футляр. Внутри был полевой бинокль. В детстве Черный любил дождаться, пока никого не будет дома, чтобы отпереть припасенным ключом комод, где лежал дедовский трофейный «Цейс». Тяжелый, обтянутый потертой кожей, выкрашенный черной краской, из-под которой местами просвечивала латунь, бинокль был похож на оружие, на что-то, из чего можно выстрелить.