Тотем Человека

Недолго: спустя две недели в мастерскую зашли трое крепышей в спортивных костюмах. Их вел гигантский двуногий боров, стриженый под ноль. Боров заговорил с отцом. Боров сказал: «Борзые, что ли, совсем, страх потеряли». Боров сказал: «Делиться надо, Христос велел». Боров назвал такую сумму, о которой Христос, полагаю, даже не слышал никогда в своей святой нищей жизни. Отец вспылил. Я тогда был рядом. Меня закрыли в чулане, и я слышал, как мучили моего папу. Он произносил: «э-эх, а», и «х-хы», и «у-в-в», и еще много разных звуков.

Потом я услышал, что папа стал кашлять, со свистом, с нутряным клокотанием, и на это накладывались звуки ударов, сочные и гулкие. Тогда я заколотил ногами в дверь и закричал изо всех сил. Угрожал – смешно, глупо, по-детски – пока кто-то из бандитов не приоткрыл дверь чулана и не посмотрел внутрь. Только посмотрел. Черт его знает, что спасло мне жизнь в тот день. Я до смерти испугался и замолк. Даже, кажется, немного намочил штаны. Совсем чуть-чуть: я был храбрым мальчиком.

«Что поделаешь, Семен, – говорила мать, когда мы пришли к отцу в больницу.

– Против лома нет приема. У них сила. У тебя семья. Будем жить, как жили... Потихоньку, помаленьку».

А я вспоминал говорящего борова, у которого шея была толщиной с голову, и золотая цепь на шее – толщиной с палец. Я, слабый, глупый мальчишка, плакал от бессилия, оттого, что мой отец – не самый сильный мужчина на свете, оттого, что мир устроен для сволочей. Я думал: когда-нибудь я вырасту, встречу этого борова и убью его.

Я знал, что этого никогда не будет.

Но я ошибся. Теперь боров сидел во главе длинного стола в роскошном конференц-зале и, ухмыляясь, слушал, что ему по очереди говорят собравшиеся хряки-шестерки. Сидел совсем близко, в паре метров от меня. Жирное, подлое, гнусное чудище. Сердце многорукого спрута.

Наши взгляды встретились.

Он долго изучал меня, потом открыл перекошенную пасть, повернулся к тем, кто стоял у него за спиной и поманил их. Двое в черном пригнулись, готовые выслушать его шепот.

И тут раздался взрыв. Он был такой громкий, что я оглох. Что-то брызнуло на лицо, на одежду. Я подумал, что наш план раскрыли, что это – какая-нибудь слезоточивая дрянь из аэрозольных баллонов, которой нас хотят обезвредить. Я зажмурился и поднес руки к лицу. Вокруг странно пахло, от рук пахло сильнее. Открыв глаза, я увидел, что руки мои – в крови. До плеч. Грудь была тоже забрызгана кровью, и что-то стекало по лицу. «Сейчас умру», – подумалось с обидой.