Уникум 1: Тайная дверь

Против воли отца пошла преподавать, хотя надежды в магии подавала серьезные. Вот они и поругались. Теперь Наталья Владимировна из-за Петровича к папаше и обратилась.

— И что? Не поверю, что не смогли ничего решить деньгами.

— Ну как… — пожала плечами Катя. — Я могу только передать, что наши ведьмы говорили. Вроде как Петровича перевели в одну из закрытых резиденций Конклава, но стражу с него не сняли. Он продолжает оставаться главным подозреваемым. Скоро будет суд.

Что нового было еще? Не успели мы выдохнуть по поводу окончания придворного этикета, как выяснилось, что пространственную магию также будет вести Елизавета Карловна.

Хотя, как по мне, все было не так уж и страшно. Завуч дотошно вдалбливала знания нам в голову, так что через пару недель и Тусупбаев мог около минуты сидеть на вертикальной стене, а я уже баловался изменением объемов разных предметов. Даже пробовал складывать в пространственный карман уменьшенный валун. Жалко, что там он весил столько же, сколько и в обычном состоянии. Поэтому создавалось ощущение, что ты тащишь его на спине.

В общем, все было относительно неплохо. Наверное, впервые за недолгое время. Мы, как самые обычные ученики, ходили в школу. Потом, как уже необычные, бегали и прыгали по лесу, значительно занесенному снегом. Вечером неслись на каток или играли в шахматы в комнате, хотя Рамиль постоянно предлагал карты. И Потапыч его в этом поддержал. Правда, банник говорил о каких-то непонятных «вистах», «мушках» и «стуколках». И играть надо было непременно на «небольшой интерес», под которым подразумевались деньги.

Собственно, если бы не последний персонаж моей жизни, зима действительно могла бы пройти незаметно и слишком тихо. Только я успокоился, что Потапыч забыл про найденный пергамент и ударился в свои пьяные похождения с домовихами, как грянул гром среди ясного неба.

Нет, если быть совсем уж откровенным, предпосылки к этому были. Банник стал таскать слишком много вещей «к себе». И больше того: когда я сам очутился в «пространственном кармане», то не мог их найти.

Что-то Потапыч скрывал. И, конечно же, тайное скоро стало явным. Потому что в один из дней ко мне подошел Куракин со своей молчаливой свитой.

— Кузнецов, надо поговорить.

От подобного я даже опешил. Это если выражаться цензурно. А если говорить по-русски, офигел. С высокородным у нас образовалось нечто вроде вооруженного нейтралитета. Мы друг друга не любили, при этом Куракин явно хотел бы сделать мне что-нибудь нехорошее, но я не давал поводов.