Мост

Наверное, он говорил, не рассчитывая особо на понимание, просто готовил и так до предела запуганного пса для основной команды, нагнетал страх двоящимся голосом, который я всегда слышал при самых неприятных обстоятельствах. Он бы и добился цели, будь перед ним всего лишь животное, но я в глубине своего существа оставался эгиром, а ещё отчасти человеком. Нельзя ведь, пользуя кровь, не подцепить и часть чужих привычек. Самых разных и не всегда бесполезных. Я сохранил рассудок, понял все произнесённые слова.

Имя Рады не прозвучало, для ламни оно было пустой звук, он всего лишь имел в виду человека, которого пора показательно убивать, но мне не требовались символы, чтобы ухватить суть.

Слабый гневный огонёк начал разгораться. Сначала тихо как едва зажжённый и ещё плохо кормленный костёр, но я видел, что сила проснувшегося чувства растёт на глазах. Любовь не рождала в моей душе ненависти, этому я научился сам.

Ласковые пальцы, теребившие бархатные собачьи уши, добрые руки, отмывавшие с моей шерсти грязь, забота, которой я не заслуживал, но которую получил.

Эгиры, я говорил уже, не любят быть в долгу. Мы расчётливы, эгоистичны и лицемерны. И до жути не одобряем лишних обязательств.

Я поднялся. Ещё недавно трясущиеся как кисель лапы стали упругими и крепкими. Отдых придал сил. Эгир во мне пытался быть благоразумным, человек – отважным, а песья натура бесхитростно рвалась защищать хозяйку. Добрые руки – это совсем не пустяк, если ты собака.

Я выбрался из гнезда, протиснулся краем и тихо взошёл на насыпь. Вот где-то тут стояла машина самоубийцы, которую я присвоил. Ещё сохранился её запах, но мне сейчас было не до воспоминаний. Ступив на настил, я увидел ламни.

Он торчал у перил в неизменном балахоне с капюшоном, и этот облик внезапно показался мне не ужасающим, а убогим, словно его обладатель собрался на маскарад, но не имя ума, вкуса и средств, приобрёл вещи подешевле, наивно надеясь, что лампочки на батареях, изображавшие пылающие зенки, внушат почтение к его задумке.

Я помнил, что глаза горели красным, только собачьей составляющей это было всё равно: она различала совсем иные цвета. Я замер, глядя на врага и пытаясь собрать в кучу все свои не вовремя пришедшие в разлад ипостаси.

– А, собачка! – сказал этот шут. – Ну вот и ты, наконец. Хватит упрямиться, животное. Нам давно пора домой. Ко мне! А ну ко мне!

Он засмеялся и картинно взмахнул плетью.