Лемминги

Илья, чтобы не выглядеть неестественно, прогуливался туда-сюда по боковой дорожке, уводившей куда-то за здание к замшелому подсобному сарайчику. Поглядывал то на людей, то на балюстраду, то на разыгравшихся по весне ворон, привлечённых разлапистыми ветками высоких клёнов. Скоро они выведут любопытных воронят, которые, как подрастут, будут смешно прыгать бочком, воюя с котами за колбасные обрезки.

На значительный улов он здесь не надеялся. Лечиться в основном приходили пожилые люди и, раз уж добрели до врача, воля в жизни у них присутствовала.

Если же кого под руки затащили сюда родственники, это означало внимательный присмотр. То есть ошерстившийся был с одной стороны в относительной безопасности, а с другой — Илья просто не смог бы к нему подступиться.

Престарелые лемминги куда чаще встречались на скамеечках во дворах. С дедами-доминошниками несложно было поболтать под предлогом игры, старушки же чаще сбивались в стаи и агрессивным писком отгоняли непрошенного гостя, чтоб не мешал им маршировать накатанным путём.

К сожалению, и тех, и других обратить за один раз было невозможно: они ведь отращивали шерсть и зубки десятилетиями. Так уж устроен человек, что к старости живёт накопленным за жизнь. К счастью, это же свойство нередко охраняло пожилых зверьков от окончательного превращения.

Больница интересовала Илью другим. Не появится ли тот чёрный тип или его подельники в таком вот месте скопления беспомощных людей? Как-то раз Илья вычитал в одной из книг профессорской библиотеки, что человек от страданий становится особенно внушаемым.

..

Под раскидистыми старыми деревьями было зябко. Илья прошёлся по дорожке дальше вглубь, огибая здание. Главная аллея отсюда просматривалась плохо, зато он обнаружил, что за больницей есть ещё один дворик со скамейками и даже запасной выезд, где сгрудилось несколько «скорых». Дорожка не вела туда, видимо, во дворик попадали с чёрного хода больницы. Зарываясь кроссовками в прелую прошлогоднюю листву, Илья двинулся к этому асфальтовому пятачку, чтобы его исследовать.

Дворик переходил в небольшую аллею: кустики, закиданная окурками клумба-чаша, три скамейки под деревьями. Одну из них занимала высохшая старуха в платке. Прямая, как палка, она глядела куда-то вдаль.

На другой, сгорбившись, сидела девушка в кожанке. Она сминала в пальцах сигарету, не руки — лапки, их кожа была так темна, будто её выжигали окурками, втирали горячий пепел.

Превращения почти нет. Это должно быть несложно.