А на кладбище всё спокойненько

Базилевс обрадовался, что эту проблему я сумею решить сам и тут же предложил, словно давнему приятелю:

– Я могу и комнатку тебе сдать. Прежние жильцы как раз выехали, ищу съёмщика. Не спать же тебе в могиле в шикарных шмотках.

– Договорились, – не стал я спорить.

Мы как раз вышли к реке, и я жадно втянул носом влажный воздух. Как славно вода дышала прохладой и тиной, как устремлённо текла куда-то к океану, красот которого я уже и не помнил, а может и вовсе не знал. Прежняя жизнь не цеплялась за мой новый рассудок.

Я облокотился на камень, жадно вглядываясь в тёмную воду. В ней нагло отражался блеск фонарей и реклам, и от этого река казалась маслянисто-чёрной и недовольной, словно чуждые огни – не безобидный свет, а блохи, а то и могильные черви, раздражающие гладкую шкуру, и ей неприятно прикосновение искусственных лучей.

– Пойдём отсюда! – нервно предложил мой спутник, косясь на компанию, довольно сердито обсуждавшую что-то на ступенях, ведущих к воде.

Я их тоже заметил, но они ничуть не мешали. Получается, Базилевс их страшился? Живые боятся живых? Нашим рассказать – не поверят, хотя что бы они понимали в происходящем не на кладбище? Отвыкли мы, варясь веками в своём обособленном мирке.

– Они не тронут, – объяснил я. – Меня никто не заденет, если сам того не пожелаю. Я же упырь, умею внушать людям почтение, а ты со мной – значит, тоже в безопасности.

Он не поверил и решительно вознамерился сбежать, когда трое из шумной компании направились в нашу сторону, уже не споря друг с другом, а вполне целеустремлённо шагая.

Базилевс наблюдал за происходящим почти с восторгом. Он переводил взгляд с меня на всю компанию, которая вновь принялась ожесточённо спорить. Несостоявшиеся грабители покаянно разводили руками, они так и не поняли, что произошло.

Чтобы успокоить своего живого приятеля, я предложил расходиться по домам. Подумал, что невредно ему будет обдумать как следует то, что он видел и узнал и тогда уже решать, готов продолжить знакомство или нет. Я проводил его до людных улиц, где ходили трамваи, а сам побрёл обратно на кладбище.

Чего хотел я сам – в этом тоже следовало разобраться. Я не понимал пока собственных устремлений.