"Господа магильеры"

Но ничего подобного не произошло. Гросс-лебенсмейстер взглянул на коллегу с выражением явственного отвращения на лице. И, кажется, с примесью жалости.

— Дурак, — сказал он на удивление спокойно, — Ты даже не представляешь, какими проектами мы занимались последние двадцать лет. «Нойманн». «Энгель». «Анстерблич». Да когда они поднимут эти дела, даже дети захотят разорвать меня собственными руками! Я ничем не лучше вас, господа. И судьба и меня та же. А ты дурак, Отто.

Вновь затрещали выстрелы. Одна из пуль угодила в переплет оконной рамы и вытряхнула стекла на ковер россыпью сверкающих елочных украшений.

Другая со скрежетом сорвала водосточную трубу с карниза. И опять кто-то закричал, кажется, женщина. Пулемет все бил и бил, но теперь его стрельба казалась нервной, неуверенной. Может ли быть такое, что даже железная машина преисполнилась фатализма?..

На лестнице загрохотали подкованные сапоги. От этого звука оборвались внутренности, запульсировал кишечник. Страшный, тревожный звук, от которого хочется скорчиться.

Но это был лейтенант из охраны.

— Господин генерал!..

Он был без каски, с солдатским карабином в руках, ко лбу прилипли мокрые волосы.

— Докладывайте.

— Едва удерживаем вход, — выдохнул лейтенант, мгновенно твердея под генеральским взглядом, — Потерял пятерых за последние полчаса. К социалистам стягиваются дезертиры с оружием. Один пулемет заклинило, второго хватит на полчаса боя. У меня мало людей. Не выдержим.

Людендорф все понял мгновенно. На его невыразительном лице не дернулась ни одна мышца.

— Сейчас разберемся, лейтенант, — спокойно сказал он, и повернулся к нам, — Господа магильеры, на этом я, как представитель Генерального штаба, совещание Совета объявляю закрытым. Вплоть до… дальнейших распоряжений. Если вы не возражаете, я спущусь вниз. Там от меня сейчас больше проку. Храни вас Бог.

И, ничего более не говоря, вышел вместе с лейтенантом. Я слышал, как он спросил на лестнице:

— У вас ведь найдется еще один карабин?..

Но что ответил лейтенант, я уже не слышал.

На улице вновь началась лихорадочная пальба, и вновь устало, с частыми передышками, застучал пулемет. Толпа скрежетала тысячей чужих злых голосов.

Кройц поднялся на непослушных ногах, от поступи которых когда-то содрогался мраморный пол. Он был сер, как пороховая гарь, губы подрагивали.

— Я… выйду в телеграфную комнату, — пробормотал он, поймав мой взгляд, хотя я не собирался ничего спрашивать, — Возможно, есть новости от двадцать четвертой штейнмейстерской роты.