"Господа магильеры"

Никто не закричал, никто не вскочил со своего места. В наступившей тишине, душной и едкой от выкуренных за ночь папирос, я услышал только два голоса.

— Давно пора, — буркнул гросс-лебенсмейстер Хандлозер, — Комедия слишком затянулась.

— От которого из престолов? — спросил гросс-люфтмейстер Келлер.

От него как раз можно было этого ожидать. Выскочка, педант.

— От обоих, — сухо сказал Людендорф[1]. Откашлялся, словно собирался что-то добавить, но ничего не добавил, подошел к столу и стал перекладывать бумаги без всякого смысла.

Единственный человек в окружении магильеров, он, должно быть, впервые ощущал себя столь скованно.

— Где он находится? — спросил я.

— Поезд Его Величества пересек границу Нидерландов этим днем, на рассвете. Он в безопасности.

Рюдигер фон дер Гольц, гросс-фойрмейстер, рассмеялся неприятным скрипучим смехом.

— Отрадно знать. Текст отречения уже оглашен?

— Да, — сказал Людендорф, — Его Величество освободил от присяги всех офицеров и магильеров.

— А мы?

Глупый вопрос. Взглянув друг другу в глаза — шестеро человек в запертой комнате — мы и так знали ответ. Он витал между нами с самого начала, но только Гольц решился задать его вслух. Впрочем, для меня этот вопрос уже не имел значения.

— Его Величество кайзер Вильгельм Второй освобождает все магильерские Ордены от своих обязанностей, а их гроссмейстеров от личной клятвы. Магильерский совет при Генеральном штабе с этого момента также считается распущенным.

Это означало, что нас больше нет.

— А магильеры?

— Их больше не существует.

Вот так все и закончилось. И хоть мы знали, что закончится все именно так, в этом самом кабинете, в обрамлении грязных ноябрьских сумерек, решающее известие оставило нас почти равнодушными. Не было ни проклятий, ни отчаянья. Комедия слишком затянулась, Хандлозер был прав, и вот теперь она подошла к концу. Но зрители слишком устали, и актерам едва ли сорвать апплодисмент.

— Это ужасно, — сказал Кройц приглушенно.

Самый старый из нас, почтенный гросс-штейнмейстер, чьи седины всегда казались мне вкраплениями мраморной породы в гранит, он единственный попытался хоть как-то отобразить чувства, — Но я рад, что кайзер в безопасности. Если бы социалисты его настигли… Будьте уверены, господа, его участь была бы решена. Палачи Эберта[2] не стали бы с ним церемониться. Он метит в новые Робеспьеры.

— Им хватит еды, — сказал я резко, — Подумайте лучше о нас.