Вечная кровь

Из дальнего угла он приносит два глиняных кувшина и чашу, выдолбленную из дерева, ставит на пол.

– Вода, вино.

– Ты любезен, – усмехается существо. У него жуткая ухмылка. Иногда ему кажется, что так мог бы усмехаться сам бог смерти и ярости Сет, которому он некогда служил.

– Я рационален. И всегда иду навстречу партнеру, если могу это сделать.

– Похвально.

Существо смешивает в чаше вино и воду, подносит к губам рабов. Старший – тот, кому уже исполнилось восемнадцать, пьет с жадностью и опустошает чашу один. Для оставшихся двух существо смешивает вторую.

– Завтра в это же время? – спрашивает он, когда связанные по рукам юноши и девушка, понукаемые существом, движутся в сторону выхода.

– Да. И это последняя партия, – существо стоит и в глубокой задумчивости, как ему кажется, глядит в спину медленно удаляющимся рабам.

– Я помню.

– Нет, не могу больше, – голосом, полным нетерпения, произносит существо. Он знает этот голос. Такой бывает у запойных пьяниц, готовых отдать последнюю схенти*  за полкувшина дрянного рисового пива.

* Схенти (др.египетское) – набедренная повязка.

В следующее мгновение оно возникает за спиной девушки-северянки, одной рукой запрокидывает ей голову, другой обвивает за талию, приникает губами к шее. Со стороны похоже на любовную сцену. Но только первое короткое мгновение.

Тонкий вскрик прорезает полутьму каменной комнаты и умирает где-то в мрачной тишине четырех углов, запутавшись в ней, как муха в паутине. Его сменяет длинный, противный скербующе-сосущий звук, который, казалось, не закончится никогда.

Следует отдать должное одному из юношей – тому, что помладше. Пока его старший восемнадцатилетний собрат по несчастью, оцепенев от ужаса, стоит и смотрит на происходящее во все глаза, он нагибает голову и с бешеным криком бросается на существо. 

С туго связанными за спиной руками он ничего бы не смог сделать. Да и будь они у него свободны – тоже. Но он хотя бы пытается, а посему достоин уважения. Но и только.

Не отрываясь от девичьей шеи, существо выбрасывает вперед левую руку, сжатую в кулак, и смелый юноша, хрипя и задыхаясь, валится на пол.

– Павел Андреевич? – голос слуги, раздавшийся от высоких двустворчатых дверей, прервал воспоминания. Несколько коротких мгновений он размышлял, впасть в гнев или не стоит и, наконец, выбрал второй вариант.