Письма с того берега

И влюбляются: сплошь, поголовно, теряя голову, открывая душу, выворачивая карманы, — бери, красавица, всё к твоим ногам, один вечер, только вечер! Нет? Мало? Мало за вечер? Тогда час, хотя бы час, ну час-то можно купить, можно, да?! «Да, — холодно кивает чаровница, — ещё час я попробую вытерпеть ваше шумное присутствие, ваше навязчивое внимание, ваши пошлые замечания, банальные восторги, плоские запахи суетливого мира». О, по поводу запахов я с ней солидарна. Ещё бы ей, пахнущей прозрачным холодком раннего утра, ментоловыми «O-la-a!» гондольеров, пряным шёпотом тайных любовников и пудровой пылью сохраняемых сотнями лет изысканных секретов, не страдать от разящей наповал какофонии запахов нашего бренного мира.

Конечно, она не идеальна, — как и любой из нас, — и если, махнув рукой на гудящий разноязыкий улей площади Сан Марко, отбиться от маленького роя своей тургруппы, возглавляемой уставшим гидом, обременённым не только ответственностью, но и унаследованным от Оле Лукойе цветным зонтиком, то совсем скоро можно затеряться навеки в её таинственных сырых каналах, утратить себя, подхватить гулкий неотвязный кашель, до корней волос пропитаться особым запахом тщательно скрываемой изнанки: гниющие водоросли, всплывшая вверх брюхом мелкая рыбёшка, давно издохшая и уже разбухшая от воды кошка, вездесущий туристический хлам и — невыносимо острый, режущий глаза аммиачный след животных, привыкших пожирать живую плоть.

Но я не стану углубляться в чужие тупики, тем более что Bella Donna, на секунду обратившая на меня безразличный взор, уже приподняла сердито левую бровь, и тотчас же насупившееся небо недвусмысленно донесло до меня планы на ближайшее будущее. Даа, впору позавидовать гиду, вот когда пригодился зонтик!

Смиренно склоняя голову, прошу прощения у госпожи за попытку побега. Разумеется, не мне, мимолётной, снимать с неё маски, одну за другой: золотую, бархатную, шёлковую, ажурную из чёрного кружева — несть им числа, как несть числа ликам царственной Венеции. Когда-нибудь кому-то, более искусному и искушённому, удастся совершить это и постичь её истинную суть — крылатые львы Вавилона ему в помощь.

Мне достаточно стоять посреди площади и, вопреки строгим запретам, кормить вальяжных избалованных голубей стибренным с отельного завтрака куском хлеба.

…К тому же мне кажется, что у неё нет лица. Не удивлюсь, что с её извечной тягой к суициду под последней маской окажутся только ноябрьский мрак и одинокие звёзды, отражаемые тёмной водой…».