Письма с того берега

Когда время измеряется, с ним как-то проще договориться, правда?

Харон…

Я осознала себя стоящей на берегу. Было тускло и сыро, как в давно обещанный долгожданный четверг. Туман сочился промозглой моросью, и, по уму, в такую погоду всего разумнее было бы валяться под толстым пледом в компании с проверенной многочисленными перечитками книгой. Но выбора у меня, похоже, не было, поэтому я продолжила тосковать на прежнем месте, не рискуя спускаться по раскисшему глинистому берегу ближе к реке. Оглядевшись по сторонам, я пришла к выводу, что зацепиться взгляду здесь категорически не за что — пейзаж мог подавлять разве что своей скудостью: седая неспешная река, грязно-серая глина под ногами и хаотично растущие вдоль берега чахлые ивы с запутавшимися в их ветвях клочьями тумана.

Возможно, именно из-за этого унижающего взгляд окоёма я так обрадовалась, когда ватную тишину разорвал периодически повторяющийся скрип. Звук приближался, я внутренне подобралась. Из молочного киселя медленно вынырнул нос лодки, а через секунду она показалась целиком.

Человек в тёмном плаще с капюшоном, наброшенным на голову и полностью скрывающим лицо, подплыл к самому берегу, опустил вёсла и протянул ко мне левую руку с раскрытой ладонью. Повинуясь его жесту, я сошла вниз навстречу неизбежному.

У меня не оказалось не только пресловутых двух оболов, но даже карманов, из которых их можно было бы извлечь, поэтому я решила сохранить хорошую мину при плохой игре и вложила в его ладонь свои пальцы. Вопреки ожиданиям, рука была тёплой и сухой, а узловатые натруженные пальцы — сильными.

Он на мгновение замер, но после крепко сжал руку, плотнее захватывая мою ладонь. Я по-прежнему не видела лица, голова его была полуопущена. Мне не оставалось ничего другого, кроме как шагнуть в лодку и сесть напротив него. Путешествие началось.

Мы плыли поперёк реки в густом тумане. Вёсла поскрипывали в уключинах, тяжёлая тёмная вода неохотно открывалась навстречу набрякшему дереву лопастей. Я не пыталась заговорить, безусловно признавая за ним право первого слова.

И оно прозвучало, и было оно: «Харон».

Если бы камень мог говорить, это сыпучее «Хха-а-а…» было бы его по праву, а раскатистое «…р-р…», полагаю, выпало из лексикона бурлящей от негодования закипающей воды. «…ооон» прозвучало порывисто, как выдох ветра в неплотно закрытую форточку. После снова снизошла тишина.

Называть своё имя было бы глупо — я попросту не знала, продолжают ли здесь действовать привычные для того мира значения.