Письма с того берега

Тебя б чуток подкормить да выгулять — ого-го какая кобылица выйдет!… А то, может, со мной в луга уйдёшь? Ребенок не помеха, — он так поспешно ввернул эту расхожую фразу, что я не удержалась от смеха.

— Ну ладно те, хорош ржать! Дура ты, счастья своего не понимаешь! Думаешь, много кому такое предлагаю? — он сердито фыркнул и топнул копытом. Только сейчас я поняла, насколько же он молод.

— Спасибо, это очень привлекательное предложение, но мне нужно позаботиться о ребёнке, да и ждут меня…

— Ждут, как же! Ох, ну и глупая же ты! Я ж тебе свободу предлагаю, сво-бо-ду, а ты в зависимость лезешь… Ай, ладно, на нет и суда нет! — он уже улыбался, ярая сила бурлила в нём, переполняя каждую клетку молодого крепкого тела, и, глядя на него, невозможно было не залюбоваться этим живым олицетворением чувственной красоты.

— Прощай, милая, я буду любить тебя вечно-о-о!! — с этими словами он рванул по дороге, поднимая копытами клубы пыли.

Я, чихая и кашляя, помахала ему вслед и вернулась к девочке. Она уверенно сидела на пятачке травы и щипала уже очистившимися пальчиками квёлую придорожную поросль.

При моем приближении малышка подняла голову, посмотрела на меня, и слабое подобие улыбки скользнуло по её серьёзному личику. Во мне поднялась волна тепла, подступила к горлу и накрыла с головой. Я упала на колени возле дочери, я целовала её розовые ладошки и заскорузлые, не созревшие ещё пяточки, и плакала, плакала долго и тяжело, вплоть до полного опустошения всех душевных каверн и гнойников.

А потом всё изменилось.

О любви и нелюбви

Вероятнее всего, эти мысли несущественны и мелки, как камешек, попавший между ступнёй и подошвой сандалии римского легионера. Казалось бы, плёвое дело избавиться от докуки — остановись на секунду, вытряхни и топай дальше налегке. Однако не тут-то было: как когорта, идущая маршем по враждебной территории, не терпит остановок вне регламента, и поэтому незначительный камешек имеет все шансы очень скоро сравняться по величине проблемы с валуном многострадального Сизифа, так и мысль, которая не желает укладываться в формат удобных разношенных смыслов, обречена выпирать и провоцировать душевное беспокойство.

Когда постигаешь суть, неизбежно теряется ощущение чуда. «Во многой мудрости — многие печали», но я вряд ли скажу что-то новое, так что не умножу скорби. В любом случае это тоже способ заполнять бесконечную пустоту.

Я помню себя семнадцатилетней книжной девочкой, жившей ожиданием любви.