Амарант

Патроны давным-давно кончились, однако он продолжал, как сумасшедший, жать на спусковой крючок. Амарант пытался остановить кровь, но ее было слишком много. Особенно сильно она текла из левого плеча. Как ни зажимал он рану ладонью, фонтанировало только сильнее.

А Данте все клацал и клацал уже бесполезным пистолетом. Громкие, как выстрелы, щелчки отпечатывались в сознании Амаранта, оставляя повреждения более серьезные, чем пулевые ранения. Он закричал, закрывая уши окровавленными ладонями, только бы больше не слышать обвиняющих щелчков!

И когда голова готова была взорваться, наступила благословенная тишина.

– Ты умрешь, Амарант. Спасения нет.

Спасения нет.

– Спасения нет, – пробормотал демон, выплывая из серой дымки.

Сон растаял, но боль никуда не делась. Она накатывала волнами, грозя захлестнуть разум и заставляя челюсти разжиматься в предвестии крика. Амарант крепко сжал зубы, чтобы этого не произошло.

Он открыл глаза. Взгляд уперся в потолок, по которому змеились безобразные трещины.

Амарант повернул голову, мимоходом заметив, что рана умело перебинтована. Взгляд уперся в стену с обрывками когда-то голубых обоев. Демон поморщился и посмотрел в другую сторону.

Данте спал, положив одну руку под голову, а вторую свесив вниз. Пальцы едва касались пола. Волосы закрывали лицо от палящих солнечных лучей, проникавших сквозь выбитые окна.

Демон задумчиво смотрел на него. Похоже, впервые за долгое время Данте не снились кошмары.

Иначе Амарант был бы уже мертв.

В том, что Данте убьет его, если правда выплывет наружу, Амарант не сомневался. Он сам бы так поступил, окажись единственный, кому он доверяет, предателем! Даже если бы это оказалась Розалина.

Стоило Амаранту попытаться встать, как левую часть грудной клетки пронзила боль.

Данте вздрогнул. Откинув волосы с лица, приподнялся на локте.

– Доброе утро. – Он слабо улыбнулся и выглядел устало. Насчёт кошмаров Амарант ошибся. – Рад, что ты очнулся.

– Спасибо за заботу, но лучше бы я умер, – прошипел демон. Он хотел сжать рану, но боль не позволила. Она была не просто нестерпимой – она была адской. Словно кто-то вонзал раскаленное лезвие, а затем вытаскивал его.