Сороковник. Книга 3

Вспоминаю янтарно-жёлтые глаза, жуткие зубы, ослепительные в своей белизне и заточке, пятипалую лапу, выразительно постукивающую когтями по мостовой… И впрямь, Великий и Ужасный, я чуть не умерла со страху!

О судьбе драконов, приманенных Игроком, можно не волноваться, я так понимаю.

Перебрав все темы высокие темы, впадаю в тоску и нервозность и, чтобы вновь себя отвлечь, чтобы хоть чей-то голос услышать – хотя бы и свой – принимаюсь напевать. Да пусть кто хочет, тот и слушает, и что хочет, то и думает, вплоть до того, что у Обережницы крыша от страха поехала, плевать.

Вдруг, казачий разъезд перерезал нам путь

Тройка быстрая вкопана встала.

Кто-то выстрелил вдруг прямо в девичью грудь,

И она как цветочек завяла…

А в цементных швах кладки почти у самого пола, оказывается, скапливается конденсат: натекают крошечные капли влаги. Ободрав пару ногтей, слегка углубляю шов и через каждые полчаса прикладываюсь губами. Не бог весть что, но хотя бы язык не распухает от сухости.

Поскольку себя временами очень и очень жалко, то и песни у меня соответствующие. Вспоминаются городские романсы – «И на штыке у часового горит полночная звезда», «Разлука ты, разлука, чужая сторона», и русские народные – «Хазбулат удалой», «Чёрный ворон»… Никогда бы не подумала, что у меня такой богатый репертуар. Находится место и ямщику, который слишком гонит лошадей, и тому, чтобы ни жалеть, ни звать, ни плакать, и солдатам, не вернувшимся с войны, и тем, кто не вернулся из боя… Будь у меня слушатели – рыдали бы от жалости.

По моим внутренним часам уже около полудня. Даже в подвале становится тепло; представляю, какое пекло снаружи. Я выдыхаюсь и больше не могу петь. Смочив в очередной раз язык и губы, укладываюсь на топчан.

Минут через десять меня выводит из полудрёмы какой-то шорох и стук, будто что-то падает на пол, а сразу вслед за этим я слышу удаляющиеся от окна торопливые лёгкие шажки. В недоумении озираюсь – и вижу на полу румяное большущее яблоко.

И я сгрызаю его – без остатка, чтобы огрызком случайно не выдать дарителя. Нет в этом яблочке никакого подвоха – перед тем, как съесть, я проверяю его на ауру – и ни малейшей тени дурных замыслов не обнаруживаю.

…Всё-таки немного задрёмываю, когда внезапно в мои культяпочки, оставшиеся от пальцев, вонзаются невидимые зубы. Даже дыхание перехватывает, настолько это больно.