Орхидеи для кукловода

Ждать, каждый день ждать, мучиться, все потерять, а потом надеяться вновь… Каждый раз за трапезой встречаться глазами с сочувственно-равнодушными взглядами домочадцев. Чувствовать их недоброжелательность и презрительную жалость.

Я не справлялась. Я была не такой, как Виктория.

Она родила троих. Я не могла выносить и одного.

Я успокаивалась и проваливалась в этот чудовищный морок снова и снова.

Раз за разом.

Раз за разом.

Я не могла смотреть на падчериц и пасынка.

Искала в их лицах черты Григория и думала о том, какими бы были мои дети.

Похожи ли они были бы на Александру и Алису? Эмиля?

Или только на меня?

Говорят, так бывает.

Они были бы как я.

Мои отражения.

Размноженные в вечность копии.

И Григорий был бы нам совсем не нужен.

Пусть он был бы отдельно, отдельно…

У себя в конторе, на фабрике, в своей спальне.

Где-нибудь подальше от меня.

А я была бы с детьми. Со своими детьми.

Не Виктории, не Григория. Только своими.

Мечта осталась мечтой.

Я стала комком злости и страдания. Словно съежилась в своем горе, свернулась клубочком, никого не подпуская.

Алиса иногда пыталась задать какой-то дружелюбный вопрос – я отвечала холодно, вежливо подбирая ничего не значащие, пустые слова. С Александрой я старалась разговаривать как можно реже, зная и чувствуя, что она за словом в карман не полезет и не будет щадить мое оскорбленное самолюбие. Александра была жестока и горда, как отец, она считала себя неимоверно выше окружающих. Эмиль не вызывал у меня уважения, я вообще с ним не заговаривала.

Я старалась ни с кем не сближаться.

В доме, где и без того меня неласково приняли, я сделала все для того, чтобы окружить себя стеной молчаливого отчуждения.

И у меня получилось.

Меня никто не любил. Кроме мужа, конечно. Если то, что он испытывал ко мне, можно, разумеется, назвать любовью.

Я старалась не задаваться такими вопросами.

К этому времени я уже многое понимала. Куда больше, чем после выпуска.

А через полгода случился третий выкидыш.

И он уже не вызвал таких слез, как первые два.

К своему двадцатилетнему рубежу я подошла израненной и очерствевшей. Научившейся отдаляться и не доверять. Научившейся терпеть и пропускать мимо ушей ядовитые шпильки.

Истерзанной и окаменевшей, но так и не осознавшей значение слова «компромисс».

Я не желала находить общий язык с новыми родственниками, угождать и подстраиваться.

Я не желала иметь с ними ничего общего.

Я хотела быть отдельной.

7. ИСТОРИЯ ЗНАКОМСТВА

И конечно, у меня не получалось.