Чёрная рукопись

– О, горе мне – то, что возжаждал дух, то плоти требует поддержку! Той плоти, что лишён навечно я! – дух в замешательстве схватился за голову и взъерошил копну седых волос, – Мой сын, настал теперь и твой черед. Садись! Пиши и рассылай! Подобно фениксу восстанет рукопись твоя из пепла, в таланте и красе сильнее прежней во сто крат! И слава не заставит себя ждать!При мысли, что мне придется восстанавливать свою рукопись, мне стало не по себе. Дух отца встал со стула и приглашающе указывал на место перед письменным столом.

Теперь, стоя в лунном свете, он казался мне менее реальным и естественным, нежели прежде. Что двигало им, кто на самом деле послал его ко мне: отцовская любовь, иль искусительное тщеславие. Тщеславие, которое уже однажды едва не привело меня к погибели? Мысли роились в моей голове, в груди боролись чувства, я почти физически ощущал притяжение печатной машинки, желание застучать по клавишам, отдаться на волю течения грёз и мечтаний. Однако мой горький опыт и годы горестной бесплодной писанины вкупе с болью от обманутых надежд предостерегали меня. Я вспомнил, каким счастливым я стал, отрекшись от писательских амбиций.– Бездарь! Бездарь! Бездарь!Я трижды повторил слово, что крутилось у меня на языке, подобно заклинанию средневекового экзорциста. Лунный свет померк. Очертания признака стали размытыми. Знакомые черты отца стали расплываться, как утренний туман под лучами солнца. Не прошло и минуты, как я смотрел всего лишь на аморфное дымное облачко у окна. В комнате что-то горело. Я обернулся назад и увидел давешнюю рецензию, объятую язычками синевато-оранжевого пламени. Обе её страницы чернели, корчились от огня, по сторонам разлетались малиновые искры. Вот они разошлись по бокам, как крылья большой черной птицы, меж ними образовался черный клюв и горящие бусины глаз. Птица хрипло выдавила из себя некое подобие карканья, испустила последний язычок пламени, взмахнула крылами и вылетела в окно.

Там, где стоял отец, ветер вновь пузырил тюль, робость и оцепенение никак не отпускало меня.

«Нужно тушить, тушить, а то будет пожар!» – внутренний голос побуждал меня к действию. Наконец- то освободившись от тяжести виденья я поспешил к старой софе, на коей горели злосчастные бумаги. Однако там я не открыл ни малейшего следа былого пламени. Тем не менее, мой нос все ещё улавливал острый запах гари. Я последовал на кухню и обнаружил полностью выкипевшую кастрюлю с водой, что я недавно поставил на огонь под пельмени.