Из меди и перьев

Чтобы ты всегда помнила, всегда знала, что ты звереныш. Ты и сама знаешь, что нелюдь. Не быть тебе человеком.

– Я и не рвусь, – Кая рявкнула. – Глупый вы сброд. Ненужные жизни.

– Но ты убила того слугу.

– Я была голодна. Голодна, одинока. Чужие сердца бывают приятны. Чужая кровь и подавно. Ты нечасто меня балуешь дичью, Улаф. Прикажешь питаться хлебом одним?

– Я приношу тебе достаточно дичи из леса, – рявкнул тот. – А из-за твоих выходок все планы пойдут насмарку!

Кая-Марта облизала бледные тонкие губы. Краска вернулась к ним.

– Твои планы, Улаф, не мои, – с насмешкой отозвалась она. – Ты же сам сказал – ты мой господин. Я лишь слуга. Не слишком смиренна, не обессудь.

Он подошел к ней, тяжелая рука грубо взяла ее за подбородок.

– Ты ведь ненавидишь меня, скажи.

Довольные искорки промелькнули в желтых глазах. С ним она их не прятала.

– Сирины не ненавидят, – проговорила она. – Нам это не нужно. Все ваши жалкие мысли и чувства, надежды. У нас другие мечтанья, выше и чище, сильнее и жарче. Что за радость быть человеком? Ведь ты отрицаешь, что я человек.

– Ты моя должница, – Улаф и бровью не повел. – Это меня тогда занесло на остров Серебряных шахт, помнишь? Издревле вашу братию туда вывозили – вы не можете жить в мире и не хотите. Сколько вас осталось? Штук двадцать? Одно яйцо в десять лет или один младенец. Вы вымрете, а мы вам поможем. Но я тогда достал тебя из той клетки. Как ты тогда хотела мяса, как хотела наброситься на меня, но уговоры вы клятвенно чтите…

Кая-Марта потупила глаза.

– Ты чудище, ведь не спорь, – продолжал Улаф, держа ее за подбородок. – Вырываешь людям сердца, мужчинам и женщинам. Не со зла, просто по-другому не можешь. За это, пожалуй, можно простить, считать тебя зверем, зверем разумным. Да только это не все, что ты делаешь, правда?

Хищная улыбка пробежала по ее губам, хищная и довольная.

– Я сирин, – прошептала она и облизнулась. – Я сирин, так чего ты хотел? Голос мой сладок, певучий и тихий, любой утонет в медовых глазах. Течет быль и небыль за мною, как шлейф королевы, ты конца не увидишь за краем.

Каждая песнь моя, каждая сказка-легенда, вплетется в душу твою, точно вереск, точно плющ, плющом и удавит всю жизнь. Вы, люди, вечно чего-то хотите. Тоска нам подруга, для вас же смерти страшнее. Знаешь, как сладко выпить всю жизнь человечью, глупца, что примет тебя добровольно? Сколько силы для нас, сколько горя ему. Выпью до дна его радость, точно чашу с вином. Он не поймет, где кончается радость, начинается горе.