Из меди и перьев

– Выходит, что да, – рыцарь развел руками и вернул ей улыбку. – Разве это так плохо?

– Тогда до конца жизни, сир рыцарь, молись всем богам, чтобы остался таким же, как есть. Горечи сожаления тебе не вынести никогда.

– Думаешь, что хорошо меня знаешь?

– Не знаю, сир рыцарь. А дело в том, что не очень-то и хочу.

К своему удивлению, Эберт почувствовал укол обиды. Он всегда считал себя человеком, достойным уважения и более чем. Он знатен, богат, образован, начитан – таким знакомством любой бы гордился, а дружбой подавно.

– Я в общем-то и не думал, что мы станем добрыми друзьями, – язвительно проговорил он.

– Я в общем-то тоже, – в тон ему ответила девушка. – Не дуйся, сир рыцарь, тебе не идет. Лучше держи.

Она уже вынула хлеб из печи, свежая корка так захрустела под острым ножом. Из разреза повалил густой пар. Она отломила горбушку и протянула ему.

– Держи и попробуй. У нас не принято оставлять знакомство без угощения, пусть и знакомство не очень приятное.

Он взял хлеб, горячий мякиш обжигал ему пальцы.

Когда он последний раз ел хлеб из печи? Должно быть в аббатстве, когда Микаэль таскал поджаренные пресные булочки за пазухой и тайно проносил добычу к ним в комнату.

– Вкусно тебе?

Тот смолчал. Слишком хорошо представлял, насколько сейчас он смешон, пытаясь совладать с горячим хлебом и не обжечь себе небо.

Кая тем временем смахнула со стола оставшуюся муку, поставила на него два больших ящика.

– Тебе пора.

Эберт встал, с любопытством посмотрел на ящики. Попытался приоткрыть крышку, но тут же получил по рукам.

– Не твое дело, сир рыцарь.

Тот лишь пожал плечами.

– Это всего лишь свечи, – проговорила она. – Я их делаю и продаю. До сих пор будешь звать меня бездельницей и попрошайкой?

– Продашь мне одну?

Он снова положил на стол серебряную монету. Это меньшее, что он может сделать. Не самое плохое завершение знакомства, а серебро для нее как трехдневный заработок. Нахальная девчонка, думал он. Нахальная, глуповатая, а коготки выпускает так, будто вправе.

Однако он смотрел на эти худые руки, на гордо вздернутый нос и на кожу бледнее бумаги и думал, что, наверное, ему не хотелось бы оставлять этих злых недомолвок.

– Так продашь?

– Бери даром, – усмехнулась она. – Мне света не жалко для тех, кто в потемках сидит.

Она взяла темную, из истрепавшегося льна ткань, завернула в нее две свечи. Перевязала грубой веревкой, заткнула за узел ромашку, шалфей и лаванду. Протянула ему.

– Держи и прощай. Надеюсь, мы не увидимся.