Из меди и перьев

Да и какое мне до нее дело, до ее жизни и слов, до засушенных букетиков вереска, лютиков да васильков у нее в волосах.»

«Ехал рыцарь не день, и не два.»

«И звезды вели его ночью», – бесцельно пробормотал он, отлично сознавая, что явно не звезды довели его до жизни такой.

Он обогнул навес, по колено пробираясь сквозь заросли нескошенной полыни, вышел на крошечную вытоптанную тропку и замер. В двух шагах от него стояла она, по локоть в муке. На старом шатающемся столе стояла огромная жестяная миска, мешочек муки стоял рядом.

Около стола пыхала жаром тут же наспех сложенная крохотная печурка для хлеба. Она вытащила белый ком из миски, плюхнула его на стол. Облачко муки взлетело в воздух. Пахло сырым тестом, потрескивающими в печи углями и прелыми луговыми травами. Она взяла горсть подсолнечных семечек, растерла их руками от шелухи, втерла в тесто сильной рукой.

– Кая?

Вроде так ее звали. Имя неловко сорвалось с его губ. Простое «госпожа» было бы лучше. Она обернулась, смерила взглядом. Узнает иль нет?

– Для тебя Кая-Марта, сир рыцарь, – бросила она и снова стала мять тесто.

Значит, узнала. Ну, все проще.

– Ты все еще злишься на меня? После всего, что я наговорил тебе?

– Вообще-то я тебя презираю, – ответила она почти дружелюбно. Попыталась убрать белоснежную прядь за ухо. Все руки у нее были в муке. Эберт внутренне вздохнул, но решил больше не нарываться. Когда-то Микаэль говорил, что с рассерженными женщинами лучше не спорить и что-то подсказывало ему, что это тот самый момент.

– То есть тогда ты злилась.

Теперь ты меня презираешь. В этом ряду будет место чему-то хорошему, если я извинюсь?

Кая отряхнула белые руки, вытерла их о льняной передник. К закатанным рукавам прилипли кусочки теста, на щеке была длинная полоса от муки, сказать или нет? В волосах у нее снова были цветы, нарвала васильков, темно-синими звездочками казались они в ее растрепанной косе.

– Ты хочешь извиниться, сир рыцарь?

– Эберт, – поправил он. – Не стоит называть меня рыцарем, правда.

– Сир рыцарь, – повторила она.

– По имени здесь зовут только друзей, а ты мне не друг.

– Я приношу тебе извинения, Кая-Марта. Приношу от чистого сердца. За то, что был груб и неосмотрителен. За то, что обидел дурными словами твоих людей. И тебя.

Та усмехнулась, поставила хлеб в печь, закрыла заслонку.

– Простить я могу тебя, отчего не простить. Ты мне не брат и не сват, к утру позабуду. Только какой от этого прок. Ты лишь жалеешь, что слова сорвались с языка, но веришь в них без оглядки.