Из меди и перьев

И ты прибрал их к рукам. Как и все мои старые книги, мои драгоценности – ты отдавал их оценщикам и подкупал таких же бездушных людей, как и ты. Все мое стало твоим, только тебе этого мало – ты и жизнь мою отнял, мою молодость и тепло, задушил, выпил все без остатка. Только ничего тебе теперь не поделать, а мне все равно, что о тебе потом будут судачить. А теперь отойди. Отпусти поводья и уйди с дороги. Ланс, Эбби... – она протянула сыновьям дрожащую руку. – Поедем, милые, быстрее, быстрее...

Отец рассмеялся и положил ладонь на плечо своего старшего сына.

– Отпустить? Тебя здесь никто не держит, моя дорогая. Не нужна мне в хозяйках такая дура, как ты. Ни ты, ни мой драгоценный братец. Уезжай, и скатертью тебе дорожка, любезная. Только вот дети останутся здесь. И ты не увидишь их больше. И кажется мне, – он ухмыльнулся, глядя на Ланса. – С такой матерью они даже не против. Лоренс, не так ли?

– Ланс, – тихо шептала мать. Она следила, так следила за ним, а белые пальцы дрожали.

Брат отвернулся.

– Правильно, парень, – усмехнулся отец. – Не тебе жить с позором, а ей. Эберт, иди сюда.

Он вздрогнул. Посмотрел на светлое, нежное и испуганное лицо, на огромного вороного коня, готового с места сорваться. На отца. Что происходит? Куда едет мама и когда она вернется? Он замерз и ему хотелось плакать и спать, и только обещание, данное няньке, его останавливало. Признаться, ехать ему никуда не хотелось. Его выдернули из теплой постели, наспех помогли одеться, не слушая возражений, а сейчас даже Ланс отказывается ему что-то сказать.

Лицо матери было бледным и казалось ему восковым.

Он насупился и решительно подошел к отцу. Хотел втиснуть свою мокрую ладошку в его руку, но тот того не заметил.

Эберт низко поклонился, как его учила нянька, светлые кудри упали ему на лицо.

– До свидания, милая матушка, возвращайся скорей, – он улыбнулся, как и было положено.

– Эберт… – прошептала мать.

– Они останутся здесь, – ровно сказал отец и сжал плечо младшего так, что тому захотелось заплакать.

– Они останутся, а ты уедешь и никто, никто больше не услышит о твоей мелкой душонке. Можешь считать это моим подарком. Но если ты скажешь им с этого момента хоть слово. Хоть слово, Гертруда, клянусь – я прикажу слугам пристрелить твоего драгоценного любовника, который так жалко прячется за твоей юбкой и стыдится вымолвить хоть единое слово. Ты знаешь, у моих людей зоркий глаз. И хорошо натянуты луки.