Из меди и перьев

Ветер слегка колыхал истлевшее от соленого морского воздуха платье. Она молчала. Лишь неловко, точно по-детски оттирала тыльной стороной ладони кровь с подбородка. Значит, она не убьет его даже нечаянно. Не убьет, ни сегодня и никогда. Он умен и знал, какой она будет, когда выйдет из клетки.

Он протянул ей руку и помог сделать вперед пару шажков. Ноги и руки почти не слушались ее.

– Твое имя, – губы были липкими и плохо шевелились. – Назови еще раз твое имя.

– Я Улаф.

– Улаф, – прошептала она. Теперь этот Улаф – ее господин.

И она теперь всего лишь его служанка. Он не ненавидел ее и не боялся. Он, казалось, вообще не видел в ней человека. Для него она была всего лишь чудищем, всего лишь сирином, который за какой-то насмешкой судьбы носил маску хрупкой девицы. Он рассказал ей все. И что он хочет спуститься с гор и потеснить изнеженных жителей из других городов. Как хочет отомстить за презрение, за злость и обиды, которые наносили горцам все ежечасно. Он хотел войны и счастья для себя и для всех Горных домов.

– Ты ведь не знаешь, что пастух тот был мне племянником, – с неприкрытым любопытством говорил он. – Слышишь, чудище. Он был мне родным, хоть и в ссоре давно наши семьи. Попробуй, только попробуй меня предать, и я пущу тебе всю кровь до конца, не ограничусь тем, что нужно для вашего глупого колдовства. Радуйся, чудище. Теперь ты будешь служить высокой цели. Мы идем на войну. И волчица из Исолта никак не сможет нас одолеть. Слышала ли ты, пока была человеком, что она подсылала наемных убийц в наши кланы? Будь проклято ее имя.

«Когда была человеком».

Она и сейчас человек. Она и сейчас! И никто не сможет то у нее отнять. Но Улаф не слушал ее. Не слушал ее и ветер, завывающий между скалами. Она стояла перед ним, стараясь песком оттереть пятна крови с рук и меж пальцами. Улаф все говорил. И о высокой цели, и об отмщении, которое им суждено совершить, и о заклятьи-желании, которому она должна послужить.

Она плохо слушала его. Только вдыхала всей грудью морской воздух и думала, каково же ей, птице-сирину, быть теперь несвободной, слугой господина, служить его замыслам. Какая-то звериная часть ее натуры стремилась отказаться от этого. Ведь чего проще – разорвать его на куски, даже если он с топором, завладеть лодкой и уплыть туда, где ее бы не знали.