Падшие

— Вообще ничего?

— Меня позвали уже когда тебя сюда принесли. — пояснила Настя. — Ты просто лежал на спине, как мумия. Все это время ни разу не пошевелился. А потом меня сморило, походу. Я же тут в четыре утра встаю, дел много. А на тебя спящего смотреть скучновато. Вот и вырубилась.

— Ясно. А я ничего не говорил?

— Снилось что-то? — теперь уже девушка решила ответить вопросом на вопрос.

— Да какие-то невнятные кошмары. — отмахнулся я. Про “четырех всадников апокалипсиса” я рассказывать никому не собирался. И без них проблем хватало.

— Не, молчал. Даже поначалу немного страшно было. Человек, обычно, когда спит, хоть как-то шевелиться, а ты — вообще без движения. Так что случилось-то?

— Вот и я хотел бы знать. Сидели с Мона… Василием Петровичем, говорили о договоре, а потом — хлоп! И я вырубился. Тут уже в себя пришел.

А все-таки интересно, что именно сработало пусковым механизмом в этой истории? Что такого сказал Монах, что пребывающий в анабиозе Шахат (точнее, куски его личности) вдруг очухался и решил запросить связь?

Орденец показал мне видос из клуба.

Сказал, что теперь у них проблемы — из-за слива инфы про то, что там случилось. Я ответил, что такой ролик хороший видеоинженер склепает на нейросетке за десять минут. Монах повел разговор в политику. Мол, за нами стоят власти и церковь, а утрата секретности — нарушение договора. И теперь крыша ордена получит по голове. За то, что эту самую секретность нарушили. И предъявят им за это люди, которые служат Падшим.

Как он там выразился? “Мяч на их стороне, а они требуют крови?” Типа того же, да?

“Убей! Накажи!” — тут же возопил в моей голове Гнев.

“Урил! Найди!” — в унисон с ним прокричал Долг.

Сила с Гордость в этот раз промолчали, но и без них было понятно, что все-таки выступило спусковым механизмом. Осколки личности Шахата сагрились на людей, которые служат Падшим. И на Урила. Или Урила просто нужно было найти, чтобы он указал на того, кого надо “убить-наказать”? Или его нужно грохнуть? Непонятно. Но ясно, что Губителя триггернуло именно с этого.

“Слабый!” — вдруг сообщила Гордость.

И прежде, чем я успел как-то отреагировать на это стандартное для данного осколка замечание, вспыхнул Знаком. Довольно сложным, я бы даже сказал, что по степени замороченности он тянул почти на Печать. Четыре круга разного размера, вписанных один в другой, не равномерно, но не пересекаясь. В промежутках между ними располагались разные символы, очень необычные, не похожие ни на что виденное мною раньше.