Медальон

Одежда его промокла до нитки и измазана грязью, руки в крови, а грудь тяжело вздымается, будто он сутками взбирался на гору Робсон.

Сразу приметив меня в полумраке, он, словно тигр, мягко ступая по земле пересекает вигвам и оказывается подле меня— могучей скалой возвышаясь и преграждая путь к отступлению.

Глаза его глубокие, темно-карие с интересом осматривают, вжатую в угол фигуру с макушки до пят.

Никогда не думала, что смерть моя будет столь изощренной, не классической, как положено обычным людям.

А именно изощренной, с эдаким языческим флером. Голова идёт кругом, все кажется вымыслом, очередным пугающим видением.

Я, как мне кажется, в последний раз набираю в легкие воздух и до боли в висках зажмуриваю глаза.

— Давай же, не тяни! — отчаянно кричу, давясь словами.

Глыба будто только и ждала моей команды. Он мигом сгребает меня с пола и направляется к выходу. Я физически ощущаю безграничную силу незнакомца, содрогаясь от ужаса пытаюсь смириться с неизбежным.

Но по-настоящему страшно становится, когда у входа я вижу окровавленное лицо Точо.

Он лежит на холодной земле, как тряпичная кукла с завязанными куском неизвестной материи руками над головой.

Я начинаю неистово вырываться из цепких лап чудовища. Глаза расширяются, паника накатывает и каждая ее волна сильнее предыдущей. Если я до этого жаловалась, что нахожусь среди неотесанных умалишенных индейцев, то куда тащит меня этот языческий черт? Он отрицательно качает головой, как бы заверяя, Точо он не убил.

«Максимум изуродовал его и так уродливое лицо»— проносится в голове.

Мне не жаль индейца. Он мучал меня не меньше все эти дни, но если выбирать, я выбрала бы остаться с ним.

Чудовище в маске резко мотнув головой, словно его кто-то позвал, переходит на бег и тут я понимаю, что судьба кидает меня в очередное болото, из которого я, тем более, не выберусь.

Мы ныряем в самую глубь леса.

Я успеваю отметить, что исчадье ада невероятно вынослив и хорошо ориентируется в полумраке, умело петляя перед каждым препятствием.

Мы без передышки бежим минут десять. Сначала с бешенной скоростью, так что ветер свистит в ушах, а перед глазами только и успевают, что мелькать деревья, залитые первыми рассветными лучами. Складывается впечатление, что мы вовсе не бежим, а несёмся на сверхскоростном поезде куда-то вдаль.

Вдруг мужчина резко останавливается на ходу ставя меня на ноги. Тяжело дышит и ругается в слух:

— Черт, я их больше не слышу.